— И где же эти сокровища? — спросил он, пытаясь говорить насмешливо, но голос выдал дрожь.
Не отвечай! — резко шикнул голос . — Он уже попал в сети. Пусть дергается. Пусть сам предложит часть сделки. Пусть пообещает тебе. Ты кормишь его жадность, его нужду в деньгах, так доведи его до рези в животе.
Стражник шумно выдохнул, пытаясь скрыть волнение:
— Хочешь, чтобы я тебя выпустил. Так? Чтобы стал преступником ради каких-то бумажек? Откуда мне знать, что ты не врешь?
Слушай! — голос зазвенел в голове. — Он уже мечется между выбором. Он хочет, но боится. Подтолкни ещё. Сделай так, чтобы нужный нам выбор был ценнее другого.
— Я не вру, — твёрдо сказала Ицин. — Я рискую всем, что у меня есть. Думаешь, зачем? Потому что документы реальны, а я хочу жить. И стоят эти бумажки неимоверного количества слитков.
Стражник облизнул губы. Его руки крепче сжали прутья.
Да… да… он уже почти твой. Скажи про деньги. Про долги. Прижми его страхом.
— Сколько у тебя долгов? — спросила Ицин. — Сколько ты должен тем, кто завтра сломает тебе ноги? Двадцать? Тридцать слитков? За эти бумаги ты получишь в десять раз больше. Ты думаешь, почему такая шумиха вокруг них? Ты знаешь у кого я их украла? Конечно же, знаешь.
Стражник напрягся, его лицо исказила жадная усмешка.
Видишь? — шепнул голос с довольным урчанием. — Я веду его, шаг за шагом. Ты — моё орудие. Но помни: пока ты держишь его на крючке, не дёргай леску. Иначе он вырвется.
Стражник резко ухмыльнулся, шагнул вперёд и вцепился в прутья обеими руками, резко встряхнув решётку так, что она жалобно зазвенела. Каменная кладка откликнулась гулом, и у Ицин сердце ухнуло вниз.
— Думаешь, у меня есть время на твои загадки? — прорычал он, нависая так близко, что его дыхание обожгло ей щёку. — Говори, где бумаги, иначе я прямо сейчас потащу тебя к надзирателю. Тебя вывернут наизнанку, и не будет ни сделки, ни милости.
Он рванул прутья снова, словно вот-вот сорвёт их с петель:
— Ты что, глупая? — усмехнулся он, и усмешка была не веселой, а презрительной. — Думала, если признаешься мне, я, как благородный дурак, заключу с тобой сделку? Отдашь бумаги и получишь жизнь? Ха! Да я лишь свистну надзирателям. Они любят таких, как ты, молоденьких и гордых. С радостью выпытают всё до последнего вздоха.
Он изменил голос и стал говорить негромко, почти доверительно, будто делился какой-то житейской историей:
— Знаешь, что делают с такими как ты? Сначала их оставляют без воды, — произнёс он спокойно. — День, два… язык сохнет, губы трескаются. А потом проходятся по ним кнутом. Сначала по спине, чтоб кожа пошла лоскутами. Потом по ступням, чтоб не могли ходить. Когда они уже ползут и захлебываются болью, достают раскалённое железо. Оставляют отметины. Вот так, — он повёл пальцем в воздухе, словно рисуя линию на её коже. — Одно прикосновение, и самые гордые начинают плакать, как дети.
Ицин нервно сглотнула. В груди теснилось дыхание, поднималась липкая дрожь, голова кружилась от ужаса. Но стражник продолжал, теперь ещё тише, словно рассказывая страшную сказку ребёнку:
— Кричат все. Но когда голос срывается и в горле остаётся только хрип, их оставляют в темноте. В полной. Где нет ни времени, ни надежды. Без еды, без воды, среди собственных криков, что ещё звенят в ушах. И запахов… — он на миг прикрыл глаза, будто смакуя — … запахов гниющей плоти. Их собственной плоти. Потом прибегают крысы. Они любят свежие раны, тёплую кровь. Грызут живьём, пока человек ещё дышит. И тогда даже самые упрямые начинают умолять, выкладывают всё, что скрывали, лишь бы увидеть свет. Зачем же мне с тобой торговаться?
Он замолчал и выпрямился, давая её воображению дорисовать остальное. Несколько мгновений гнетущей тишины, а затем он резко развернулся и свистнул в коридор — низко и коротко, словно подзывая псов.
— Сейчас увидишь сама, — бросил он через плечо.
У Ицин сердце сорвалось вниз. Она представила тяжёлые шаги в темноте, лица людей, которые будут делать всё, что он описал, и уже знала, чтоне выдержит. Где-то глубоко внутри ещё слышался холодный голос существа: «Не выдавай.» Но страх перекрыл всё. Паника взорвалась внутри, и прежде, чем она успела удержать слова, они вырвались сами, сдавленно, сбивчиво:
— Они в моей комнате. В борделе. Спрятаны так, что никто не найдёт, если не знать, где искать.
Стражник хмыкнул. На его свист так никто и не пришел. А в голове Ицин раздалось ледяное шипение:
— Что же ты делаешь, глупая… — голос звенел от разочарования. — Ты выложила карты первой. Отдала всё, не получив ничего. Я вёл тебя, а ты сорвалась. Ты сама превратила себя из игрока в жертву.