Ицин сорвалась с места, почти не чувствуя ног. Стены мелькали по сторонам, воздух стал тяжелым, как вода. Она неслась по узкому коридору, стараясь не споткнуться.
Впереди была развилка.
— Налево, — спокойно подсказал голос, безо всякого волнения, как будто они не спасались от казни, а искали выход из библиотеки.
Она свернула, не раздумывая.
— А теперь прямо. До упора, — сказал он таким же бесцветным голосом.
Её дыхание сбилось. Каждое новое ответвление казалось ловушкой. Она боялась, что из-за угла вынырнет ещё один стражник, что её окликнут, схватят, но коридор был пуст.
В конце была дверь. Она рванула ручку, и та поддалась. Ицин влетела внутрь и замерла.
Кухня.
Вокруг было тихо. Только тёмные столы, кувшины, ножи на деревянных подставках. Никого.
Но страх был сильнее здравого смысла. Ей казалось, что вот-вот появится кто-то, кто скажет: А ну стоять! Поэтому она не стала бежать прямо. Юркнула под один из столов, тяжело дыша, и поползла, прижимаясь к полу, пока не добралась до другой двери.
Рука дрожала, но она открыла её, и снова оказалась в узком коридоре.
Голос молчал. И это было хуже любого шёпота.
Ицин побежала наугад, прямо, по интуиции, как зверёк в ловушке.
Впереди была ещё одна дверь.
Она ухватилась за ручку. Дёрнула. Заперто. Дёрнула снова, сильнее. Заперто!
Паника накатила волной. Она задыхалась, дышала тяжело, отрывисто, почти всхлипывала, навалилась на дверь всем телом, налегая на бесполезную ручку. Голова моталась, взгляд метался к темноте за спиной, ей слышались шаги, тяжёлые, приближающиеся.
— Откройся, откройся… — прошептала она, срываясь.
И тогда раздался усталый, почти скучающий голос.
— Ключи… — сказал он. — Они у тебя в руке.
Ицин остолбенела, затем с замиранием сердца посмотрела на свою руку. В ней всё это время сжималось кольцо с ключами, о котором она совершенно забыла. Захотелось выругаться, как это делала Чжа.
Она вставила ключ в замочную скважину, рука всё ещё дрожала. Он вошёл с лёгким скрежетом, а затем поворот, щелчок, и дверь открылась. Она прижалась к створке, проскользнула наружу и замерла.
Её лицо тут же коснулся холодный воздух. Свежий. Настоящий. Не тюремный. Не пыльный. В нём не было сырости, гнили, шороха крыс. Только тишина, открытое небо, и почти забытое чувство пространства.
Она сделала шаг вперёд, оглядываясь. Каменные постройки. Узкий переулок. Она не знала, где находится, но, по крайней мере, уже не внутри камеры.
— Нам нужно тебя переодеть, — произнёс голос в голове. — Крадись вдоль правой стены. Заверни за угол. Там будет нищий. Отними у него одежду.
— Что? — вслух вырвалось у Ицин. — Ты серьёзно?
— А у тебя есть деньги? — холодно отозвался голос. — И возможность прогуливаться по торговым лавкам, примеряя ткань и выбирая фасон? Нет. А одежда заключённой в крови это не лучший способ остаться незамеченной.
Ицин вздохнула. Внутри всё сжалось. Она не хотела. Не могла поверить, что всё свелось к этому, к воровству у бездомного. Когда она заключала сделку с могущественным существом, ей казалось, что всё будет иначе. Она не знала как именно, но точно не так: красть тряпьё у спящего нищего. Но голос был прав, она не могла оставаться в этом виде, если хочет выжить.
Она пошла вдоль стены, пригибаясь, крадучись. Движения её были неловкими и выдавали сильное волнение. Она повернула за угол. И там, под навесом, в грязной нише, действительно лежал человек. Старый. Пьяный. Окутанный тряпьём. Он спал рядом с потрепанным мешком, храпя, пахнущий вином и сыростью.
— Вот и твой «портной», — усмехнулся голос. — Берёшь или такая ноша не по твоему плечу?
Она не посмела тронуть старика, рука так и не поднялась. Даже если бы он не проснулся, Ицин не смогла бы стянуть с него одежду. Вместо этого она осторожно опустилась на колени и заглянула в мешок, что валялся рядом. Запах оттуда ударил мерзкий, прелый, но всё же оказался терпимее, чем её собственная тюремная одежда, пропитанная потом
— Но согласись, — раздался голос, ленивый и насмешливый, — лучше так, чем в цепях. Или без рук… засоленных и брошенных в чан, как это любят делать с ворами.
Ицин не ответила и быстро зашла за угол, поглубже в переулок, где её не могли увидеть ни из окон, ни с дороги. Там, под нависшей балкой и грудой мусора, она переоделась, выбросив свою прежнюю одежду, как сбрасывают кожу.