— Отдай! — завизжала она и кинулась на Ицин, ногтями вперёд, как хищная птица.
Ицин вцепилась в свёрток так, что костяшки побелели. Чжа, отдышавшись, снова рванула к Лотос, схватила её за плечи и попыталась оттащить. На мгновение всё пошло в их пользу: Лотос зашипела, зашаталась, волосы её растрепались, а глаза метали бешеные искры.
— Держи! — выкрикнула Чжа, и Ицин вырвала бумаги, прижав к себе.
Казалось, ещё секунда и они справятся. Но Лотос вдруг взвилась, как хищная птица, и с неожиданной силой ударила Чжа коленом в живот. Та вскрикнула и повалилась на пол, хватаясь за бок. Лотос, воспользовавшись этим, снова навалилась на Ицин. Они упали на пол, перевернув табурет, шкатулку, свалив вазы. Послышался звук бьющегося стекла, шелест разбросанных украшений.
— Отдай! — заорала она, голос сорвался в визг, хриплый и пронзительный. — Отдай, это моё!
Бумаги почти выскользнули, хрустнули в пальцах. Ицин еще крепче прижала их к груди, но Лотос потянула изо всех сил, и казалось, что ещё миг и свёрток окажется у неё. И тут Лотос закричала во всё горло, захлёбываясь злобой:
— Стража! Сюда! Живо!
— Ты с ума сошла⁈ — выдохнула Ицин, в ужасе глядя на неё. — Они увидят бумаги!
Лотос рассмеялась коротко, зло, с ненавистью:
— Нет, это ты сошла с ума, глупая девка. Думаешь, я ничего не предусмотрела? Я давно уже подкупила стражу. Они мои! Они придут и уведут тебя обратно в клетку!
У Ицин кровь застыла в жилах. Мир сузился до этих слов, до жуткой ухмылки Лотос, до свёртка, за который они тянулись обеими руками. Бумаги трещали, готовы разорваться. А с минуту на минуту сюда ворвутся стражники. Казалось, ещё миг и она проиграет. И именно в этот миг со стола, как будто сам собой, упал латунный подсвечник. С глухим звоном он ударился о край табурета и покатился, остановившись прямо возле ладони Ицин.
Она услышала голос в своей голове:
— Ты же хотела мести. Вот она. Перед тобой. Давай. Возьми. УДАРЬ.
Металл тяжёлым грузом лёг в ладони. Подсвечник дрожал, отдавая вибрацией в запястье, в локте, в плече. Всё вокруг сузилось до одной линии — рука, предмет, лицо Лотос, и глухой рёв в голове, который подсказывал только одно: разрушь.
Ицин подняла руку. Время стало густым, вязким. В ушах застучало, в висках закрутилась кровь. Она вдруг отчетливо представила, как удар раздробит Лотос лицо. И вместе увидела другую картину: глаза Лотос, когда та улыбалась ей; ее лицо в момент, когда она впервые стали ближе; собственное отражение в воде, когда они сидели у пруда. И все это она должна обратить в кровь и кости?
Один удар и всё кончится. Один удар и Лотос больше не встанет.
Ицин подняла подсвечник выше… и замерла. Рука застыла в воздухе: внезапно до неё дошло, что убить это не та абстрактная мысль о мести, что она носила в сердце, а акт, реальный и окончательный. Думать о смерти и довести руку до того, чтобы сломать чью-то жизнь — совсем разные вещи.
— Ты же этого хотела, — зло прошипел голос в её голове. — Ты обещала, что не передумаешь. Такова наша сделка: я выполняю твоё желание — ты становишься моей слугой. Ты хочешь нарушить договор?
Нет! Но я не могу… — мысленно ответила Ицин. — Не могу. Помоги мне как-нибудь иначе.
— Конечно, — отозвалось существо с ласковой злобой. — Я помогу тебе…
Ицин вскрикнула, ощутив словно в ее череп вкололи тысячу игл. Боль рванула без предупреждения; мир вспыхнул белым светом, и в этот белый промежуток вонзились два янтарных глаза, громадные, холодные, пылающие. Что-то ворвалось в неё и сжало: не тело, не разум — нечто чужое, чёрное и бесформенное, насквозь проникло в её мышцы и сухожилия, повелевало пальцам, плечу, руке.
— Смотри и чувствуй. Вот так выглядит месть.
Её рука — уже не её рука — двинулась. Подсвечник, который ещё секунду назад был тяжёлым, холодным металлом с легкостью полетел вниз.
Удар был глухим и мощным.
Металл врезался в висок Лотос, и та резко отпрянула, издав хриплый звук, то ли стон, то ли судорожный вздох. Её тело обмякло, и она рухнула набок.
— Видишь? Это не сложно.
Ужас в Ицин рос волнами, будто чёрная вода поднималась в комнате, затопляя её изнутри и оставляя всё меньше воздуха. Она смотрела на Лотос — неподвижную, молчаливую, с тонкой струйкой крови, стекавшей по виску, — и не могла дышать.
Она убила. Она действительно убила.
Но сердце билось спокойно. Будто оно не было ее.
Ицин перевела взгляд на Чжа. Та смотрела не с ужасом, а с чем-то другим — смесью неверия, оцепенения и звериного страха. Но не кричала. Не бросилась бежать. Только дрожала, прижавшись к стене, с глазами, расширенными до боли. Страх был на грани безумия.