Он сделал шаг ближе, говорил медленно, с расстановкой.
— Твой будущий муж — это наша опора. Он торгует множеством товаров. Среди них — специи для благовоний. Ты знаешь, что ни один храм не обходится без них? Ни один ритуал при дворе. А поставки — в его руках.
— Если мы породнимся с ним, мы сможем вложиться хотя бы в одну торговую цепочку. Лошади. Продовольствие. Рабочие. Рабы. У него есть выход на всё.
Он замолчал, глядя ей в глаза.
— Ты понимаешь, Ицин? Мы с твоей матерью потратили уйму времени, чтобы добиться права выдать тебя за такого человека. Это не просто выгодно. Это — спасение.
Ицин опустила голову.
Её стремление к самостоятельности, к возможности самой выбирать, вдруг показалось ей требованием ребёнка. Какой глупостью была её борьба… И всё же… Почему же тогда внутри горит, щемит? Почему от слов отца становится не легче, а страшнее?
Стать второй женой. Жить под взглядом чужих. Быть не выбором, а частью сделки. Не иметь права на ошибки. На слово. На голос.
Она чувствовала, что бунт в ней не утихает, а лишь становится тише и глубже. Как подземная река, что ещё вырвется наружу.
Ицин не знала, как с этим справиться. Она лишь знала — что не хочет такой жизни. Но сказать это сейчас — значило противостоять не только отцу, а всему, на чём держалась их семья. И пока она молчала, её сердце продолжало кричать.
А разве… — голос Ицин прозвучал почти неслышно. — Разве он не захочет сотрудничать с нашей семьей без свадьбы?
Она старалась говорить мягко, осторожно, как будто ступала по льду, который мог треснуть от любого слова.
— Можно было бы отдать Чжэня ему на обучение… или в подмастерья. Да даже я сама готова заняться торговлей.
Отец нахмурился. Его губы сжались, как будто он проглотил горькое лекарство.
— Ты опять не понимаешь, что говоришь, — произнёс он медленно, вымеряя каждое слово. — Чтобы моя дочь стала торговкой, а сын — ученик торговца?
Он говорил с нарастающим возмущением.
— Чжэнь получил образование при дворе. Его учили этикету, письму, военному делу. А ты — девица из уважаемой семьи! И ты предлагаешь нам всем так пасть?
Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула боль.
— Я потеряю лицо. Потеряю уважение к самому себе.
Ицин вжалась плечами, невольно отступая на шаг назад. Она с трудом промолчала, хотя внутри всё сжалось от желания выпалить: «А разве то, что твоя дочь станет второй женой торговца, — это не унижение?» Но она знала — если скажет это вслух, разговор закончится окончательно.
Отец развернулся и пошёл прочь, его шаги глухо отдавались по доскам палубы, направляясь в сторону его каюты. Ицин стояла, не зная, идти ли за ним, но что-то внутри не позволило ей отступить.
— В Тивии это не считается позором, — произнесла она, чуть громче, чем раньше.
Отец замер у самой двери.
— Меня учили культуре этой провинции. Женщины там тоже работают. Мы всё равно никогда не вернёмся в Сэю. Нас никто не знает в Тивии, никто не осудит.
Она сделала шаг вперёд.
— Если твоя дочь будет работать, а сын — учиться, это не будет постыдно. Чжэнь мог бы преуспеть в этом деле. Возможно, ему бы доверили сбывать те самые важные специи.
Ицин спешила, ловила каждую идею, каждую возможность.
— Ну или он пошёл бы на военную службу. Военные везде получают хорошо. А торговлей занялась бы я.
Она говорила искренне, отчаянно, надеясь, что хоть один довод прозвучит разумно.
Отец всё ещё стоял молча, рука уже почти лежала на дверной ручке, но он не двигался. И вот в тишине прозвучал резкий, словно укус змеи, голос Фань.
— Чему должен учиться Чжэнь? — её голос был наполнен возмущением и страхом одновременно.
— Торговле специями? Военной службе?
Она шагнула ближе, и лицо её исказила злоба.
— А что дальше ты предложишь, Ицин? — зашипела наложница. — Чтобы я стала уличной торговкой, а ты — служанкой купца?
Отец резко обернулся, в голосе его прозвучала жёсткость:
— Зайдите внутрь.
Он посмотрел на обеих женщин.
— Ещё не хватало, чтобы люди увидели, как вы себя ведёте.
Они вошли внутрь каюты отца — просторной, сдержанно обставленной, но явно под стать главе семьи. На стенах — вешалки с картами, полки с переплетёнными в кожу свитками. В углу — небольшой алтарь предков, у которого мерцала почти догоревшая палочка благовоний. По центру — широкий стол из тёмного дерева, уставленный бумагами, счётами и чернильницей. Рядом стояло высокое кресло с резной спинкой, в котором обычно сидел сам господин Дзяо.