Мебель в комнате была убогой: узкая кровать без полога, шаткий столик с облупленным лаком, у стены стоял сколоченный из разных досок ящик. В углу — медный таз для умывания, и кувшин с водой.
Ицин шагнула внутрь, осторожно, будто боялась разбудить что-то спящее в этих стенах. Пол заскрипел, предательски громко. Она поставила ногу мягче, но пол всё равно вздохнул под её шагом.
Одна из девушек бесцеремонно задела её плечо, проходя внутрь комнаты. Ицин, пошатнувшись от неожиданности, уставилась ей в спину, всё ещё надеясь, что сейчас к ней повернутся, поклонятся, скажут: «Прошу простить меня, госпожа». Но этого не произошло.
— Вы служанки при этом доме? — осторожно спросила она, пытаясь установить хоть какую-то связь.
Девушки не ответили. Та, что стояла у двери, бросала на неё взгляды исподлобья, будто следила, не бросится ли она вдруг наутёк. Другая же — с более уверенной осанкой и тонким лицом — наклонилась, отодвинула половицу и достала оттуда ключ.
— Я дочь семьи Дзяо. Меня зовут Ицин… — начала Ицин, стараясь говорить с достоинством. Пусть они ведут себя грубо — это от невежества, убеждала себя она. Надо напомнить им, с кем они имеют дело.
Но не успела она закончить фразу, как девушка, открывшая дверь, резко дернулась вперёд и схватила её за руку.
— Мы знаем, кто ты, — произнесла она, не глядя в глаза. Слова её были словно нож по воздуху.
Затем с неожиданной силой толкнула Ицин в узкий тёмный проход, заставив ту шагнуть за спину второй служанки, что уже шла впереди быстрым, выверенным шагом.
— А твоё имя тут ничего не значит, — бросила она через плечо. — Скоро его все забудут.
Шаги впереди заглушались тяжёлым эхом, а где-то сзади захлопнулась дверь. С каждым шагом она чувствовала, как с неё будто стирают остатки прежнего — звание, род, уважение. Всё исчезало во мраке этого коридора, вытесняемое страхом.
«Скоро его все забудут…»
От этих слов стало зябко, как будто имя — это не просто звук, а последняя ниточка, соединяющая её с миром, где она ещё была кем-то.
Они шли по узкому коридору, и каждый шаг отдавался в затылке глухим гулом. Стены были грубо сбиты из досок, и сквозь щели в одной из них просачивался тусклый свет, тонкие струи аромата и музыка.
Ицин замерла на мгновение. Там, за этой деревянной преградой, явно не произносили молитв и слов покаяние. Оттуда доносился весёлый говор, шелест тканей, звон бубенцов, плеск жидкости, льющейся в чаши, смех — женский, звонкий, и мужской, тяжёлый и довольный.
Что это был за «храм»?
Она хотела что-то сказать, но служанка, шедшая позади, подтолкнула её в спину, шепнув:
— Не останавливайся.
Внезапно шум стих, и всё пространство замерло. Даже свет, казалось, стал мягче. Наступила мгновенная, почти театральная тишина.
Затем раздался протяжный, будто натянутый до хруста, звук струн. А следом — женский голос.
Он пел. Нет — он звал, тянулся, обвивал душу.
"По реке, где луна — моя чаша,
Ты ушёл, не оставив следа.
Мой шёлк зацепился за ветви,
Моя тень уплыла без тебя.
На ветру серебрится дорога,
А под ней — только зреющий лед.
Мне не холодно — просто тревожно,
Ведь никто за мной не придёт."
Ицин остановилась вновь, теперь уже не в силах двигаться.
И это храм? — в очередной раз подумала Ицин, сжимая ладони в кулаки.
Она приблизилась к одной из служанок и тихо спросила:
— Где мы находимся?
Та обернулась, на её губах блуждала тонкая, издевательская усмешка.
— Неужели ты так и не поняла? — произнесла она, не удосужившись даже понизить голос.
— Бедняжку никто не предупредил, — хмыкнула другая, плетущаяся сзади. — Вот она удивится.
Служанки шли медленно, будто нарочно затягивая путь. В каждой их реплике звучала странная, затаённая злоба, как будто они давно ждали возможности вылить её хоть на кого-то.
— Ну надо же, какая нежная, — фыркнула та, что шла позади, и бросила в спину Ицин: — Ты правда думала, что тебя приведут в храм? В белые стены, с лотосами и благовониями?
— Ещё и с наставницей-старушкой, — подхватила другая, ведущая, — которая держит тебя за ручку и поёт мантры под колокольчик? Ха! Лучше бы она поменьше читала книжек.
— Гляди, как глаза пучит. Как будто в первый раз из дома вышла, — с усмешкой сказала первая, — Боги, да ты ж совсем не соображаешь, куда тебя притащили. Жаль, конечно… или не жаль. Скоро поймёшь.
Они хихикали, как будто происходящее было частью какого-то странного ритуала, веселой шутки, которую никто не собирался ей объяснять. Даже не пытались скрыть свою презрительную ухмылку.