— Ицин, да? — вдруг с язвительной нотой протянула одна. — Какое красивое имя. Думаешь, оно тебе поможет? Забудь. Имён тут не спрашивают. И не помнят.
— А про «дочь семьи Дзяо» лучше вообще не заикаться, — добавила другая. — Знаешь, сколько таких «дочерей» тут уже побывало?
Их голоса звучали всё громче, как будто они получали удовольствие от собственной жестокости. Словно та злоба, которую они годами копили — к своим госпожам, к судьбе, к самой жизни — сейчас нашла выход в этих словах, направленных к Ицин.
В Ицин кипела ярость. Она никогда не позволяла себе говорить с прислугой на повышенных тонах, считая это недостойным, но сейчас… Сейчас что-то в ней лопнуло.
Когда они подошли к очередной двери и вошли в тёмную, пахнущую маслом и благовониями комнату, Ицин выпрямилась, как стрела, и холодно посмотрела на обеих.
— Я не знаю, где я нахожусь, — отчётливо произнесла она, — но я не позволю каким-то низкородным так со мной обращаться. Пусть в вашей провинции другие законы, но я уверена: даже здесь нельзя безнаказанно плевать на старший род и господский дом. Стоит мне только сказать хозяйке этого дома о вашем поведении — и вы обе окажетесь на улице.
Она ждала страха в их глазах, смущения, может, хотя бы капли уважения. Но в ответ одна из служанок расхохоталась.
— Сказать хозяйке? — переспросила она, утирая глаза. — Ты думаешь, ты здесь гостья?
Вторая служанка тоже фыркнула, скрестив руки на груди.
— Сладкая ты моя, да если хозяйка узнает, что ты ещё рот открываешь, она тебе его сама и зашьёт.
— Ты теперь не госпожа, Ицин, — сказала первая, подходя ближе. — Ты — товар. И если хочешь, чтобы к тебе относились хоть с каплей уважения, лучше держи голову опущенной и язык за зубами.
Ицин была поражена таким отношением. Всё внутри неё сжалось от страха, от бессилия — но она не позволила себе подать виду. Спина её оставалась прямой, подбородок — гордо поднят, а взгляд — холоден.
Она медленно огляделась. Комната была более просторной, чем первая, в которую ее завели. В ней имелась кровать, низкий столик, два узких окна с поношенными занавесями. Окна были открыты, сквозняк гонял пыль по полу, тормоша края ковра — выцветшего, истёртого до блеклой серости. Мебель, хоть и резная, казалась такой, будто её выбросили из богатого дома за неприличную ветхость.
— Чжа, — лениво бросила одна из девушек, не глядя на Ицин. — Поди, проверь, притащили ли багаж этой… госпожи.
Слово «госпожа» она произнесла с такой издевкой, что оно прозвучало почти как проклятье.
— И скажи хозяйке, — добавила она. — Она хотела проверить, не обманули ли её. А ты, — служанка повернулась к Ицин, сузив глаза, — скидывай свои тряпки.
Ицин изогнула бровь и удивлённо посмотрела на неё.
— Что?
— Ты глухая? — злобно усмехнулась девушка. — Раздевайся, говорю.
— Ни за что, — голос Ицин прозвучал твёрдо. Она скрестила руки на груди. — Ты совсем потеряла стыд. Как ты смеешь так со мной говорить и приказывать подобное? Кто ты вообще такая? Я не стану переодеваться, пока не увижу, во что ты собираешься меня одеть. И пока не услышу объяснений.
— О-о-о, — протянула служанка, усмехаясь. — Жаль этого не слышит Чжа. Госпожа хочет, чтоб ей предложили «наряд». Как благородной невесте на первом сивдании!
Ицин почувствовала, как по телу побежал холодок. В глазах служанки не было ни уважения, ни страха. Только грубость и презрение.
— Я сказала: снимай с себя барахло. Сейчас же. — Девушка сделала шаг вперёд, в упор глядя на Ицин, и голос её стал почти шипящим. — Ты не поняла, куда попала?
На долю секунды их взгляды встретились. Глаза служанки были тёмные, как пруд в ночи — мутные, затаённые, с налётом злобы, накопленной, кажется, всей жизнью. Такие глаза не прощают капризов.
Но Ицин не отступила.
Она стояла, как статуя, с высоко поднятой головой. Даже если её бросят в яму, она не даст им унизить её без боя.
— Я и шага не сделаю, — повторила Ицин упрямо, голос её был напряжён, но ровен. — Пока не придёт твоя хозяйка.
— Дура! — зашипела служанка, и вдруг лицо её изменилось: оно вытянулось, как у человека, готового броситься на добычу. — Если она придёт и увидит, что ты до сих пор не раздета, нам обеим крышка! Снимай тряпки, овца!
— Не смей меня трогать! — воскликнула Ицин, инстинктивно отступая, но служанка уже метнулась к ней.
Грубые пальцы вцепились в ворот её платья и с силой дёрнули. Шёлковая ткань с хрустом натянулась под горлом, горловина треснула. Ицин ахнула. Паника хлынула в грудь — в первый миг она даже не поняла, что делает. Но руки сами собой полетели вперёд, и она вцепилась в локти нападавшей, с силой толкнув её.