Вдоль зала, на разном уровне пола, располагались низкие лакированные столики, вокруг которых лежали подушки: яркие, расшитые золотыми нитями, блестящие от вышитых узоров драконов, фениксов, павлинов. Некоторые уже были слегка вытерты и приплюснуты — по ним было видно, что на них сидели долго и часто.
В центре зала, возвышаясь на чуть приподнятой платформе, находилась сцена. У её края стояли музыкальные инструменты: два эрху, цитра, флейта, барабаны с кожаными мембранами. Где-то сбоку стоял пюпитр с текстами песен, а рядом — табурет с чашей для ароматических палочек.
В углу зала располагался стол для гостей высшего уровня: он был из чёрного лака с инкрустацией из перламутра. Здесь всё было богаче — подушки выше, ковёр под ногами толще, бокалы на подносе — из тонкого стекла с золотым ободком.
На стенах висели картины: сцены из древних легенд, улыбающиеся наложницы, женщины в танце, в полупрозрачных одеждах, мужчины с бокалами в руках. Повсюду играли тени — от фонарей, от шелков, от лёгкой дымки благовоний.
Ицин почувствовала, как что-то сжалось в груди. Этот зал был настоящим театром желания, театром притворства, в котором каждое движение, каждый вздох, каждый взгляд должен был быть частью представления.
Чжа остановилась, оглянулась:
— Видишь? Это твоё новое место. Здесь ты станешь частью Павильона Цветущей Ночи. — Она кивнула в сторону сцены. — Пока что только полы будешь мыть. Но когда-нибудь, если будешь покорной, может, и поднимешься туда.
— Но тебе мытьё полов, как вижу, не помогло там оказаться, — колко бросила Ицин, приподняв подбородок.
Чжа обернулась, её глаза сузились.
— Начнёшь оттуда, — рявкнула она, толкнув Ицин в сторону угла зала.
Ицин почувствовала, как удовлетворение мелькнуло в груди — она попала по больному. Та короткая вспышка гордости была как глоток воздуха, по которому она тосковала всё это утро.
Она подошла к указанному углу и поставила ведро, наполненное тёплой мутной водой. Пар едва поднимался от поверхности. В руке у неё была тряпка — жёсткая, с засохшими краями, пахнущая мылом и чем-то неприятным.
Ицин бросила тряпку на пол, небрежно, словно швыряла что-то постыдное. Потом медленно опустилась рядом на колени, но руки не торопились выполнять работу. Она не знала, с чего начинать. Никогда в жизни она не мыла пол. Не думала, как отжать тряпку, как двигаться, чтобы не разлить воду, как не оставить разводов.
Она упрямо сидела, будто всем своим телом отрицает происходящее. Сердце билось чаще — то от унижения, то от гнева, то от страха, что она и правда не знает, как выжить в этом новом мире.
Рядом слышался плеск. Чжа склонилась над другим ведром, ловко окунув тряпку в воду, отжала её, сложив вдвое, и с нажимом провела по пятну на полу. Потом снова окунула, отжала, снова — вперёд-назад, вперёд-назад — с таким упрямством, как будто именно от этого движения зависела её жизнь. А может, так и было.
Ицин смотрела на неё украдкой. Чжа двигалась быстро, сосредоточенно, будто не замечая её присутствия. Спина прямая, движения резкие, но выверенные. В какой-то момент их взгляды пересеклись.
— Что, не знаешь, с чего начать? — усмехнулась Чжа. — Может, тебе принести подушку, госпожа?
Ицин не ответила. Она посмотрела на тряпку, потом на пол, потом на свои руки. Гладкие, ухоженные.
— Это нелепо, — фыркнула Ицин, отводя глаза. — Если я буду ползать по полу и отжимать тряпки, вся моя красота превратится в пыль. Как я потом смогу стать… одной из тех, кто интересует гостей этого дома?
Чжа с хрустом отжала тряпку, резким движением провела по полу и вскинула на Ицин колючий взгляд.
— Шлюхой, что ли? — сухо уточнила она. — Не стесняйся, скажи прямо. Станешь. Если будешь за собой ухаживать. Если захочешь выбраться отсюда. А пока ты здесь — тряпка твоя лучшая подруга.
— А ты разве не хочешь выбраться? Почему ты служанка?
Чжа с шумом опустила тряпку обратно в ведро, брызги попали на руки и на юбку. Она долго молчала, будто вбирая в себя злость, а потом процедила сквозь зубы:
— Потому что так решила хозяйка.
Ицин медленно выпрямилась, взгляд её стал холодным. На языке уже вертелось что-то ядовитое, и она не удержалась.
— Это потому, что ты слишком долго мыла полы? Спина у тебя согнулась, руки и ноги покривились? Не понравилась ты никому, вот и осталась тут? Может, ты просто некрасива, и хозяйка решила, что тебя даже с подарочным вином никто не захочет брать?