Кохановский не выдержал, прыснул – и зажал себе рот ладонью. Осклабился и урядник. А Евпатьев наклонился к Фандорину и с восхищением шепнул:
– Какова? Наизусть чешет!
– «…И тово у меня было труда с ними много: что ни делаю, а они у меня кусают за тайныя уды. Много помышлял мешок шить на тайныя уды, да не шил, так мучился. А иное помышлял – келию переставить, да не дадяху бо ми ни обедать, ни рукоделия делати, ни правила правити…», – продолжала добросовестно перечислять Кирилла муки, перетерпленные святым иноком от злоупорных мравий. Старики сидели и маслились.
– Данна, «тайные уды» ва арэ но кото дэс ка? – спросил про новое выражение Маса.
– Да-да, не мешай.
Фандорин с интересом следил за сказительницей. Ни тени улыбки на бесстрастном лице, ни малейшей иронии в интонациях. Прирожденная актриса! Вырасти она в иной среде, была бы новой Сарой Бернар или Элеонорой Дузе. И, действительно, что за феноменальная память!
Наконец Епифаний справился с нашествием насекомых. Для этого всего-то и надо было как следует помолиться.
– «…И от того часа перестали у меня мураши тайных удов кусати и ясти», – закончила Кирилла. – С четвертой тетрадицы честь или довольно?
Книжники, все четверо, встали и поклонились ей – низко, головами в самую столешницу.
– Дар в тебе Божий, матушка, – растроганно сказал самый старый.
– Дух святой, – присовокупил кривоплечий. А востроносый, утерев слезу, воскликнул:
– Пожалуй, матушка, ко мне в дом, повечерять чем Бог послал.
Но остальные не захотели отстать, стали звать Кириллу к себе, заспорили.
Воспользовавшись этим, Фандорин подошел к страннице, тихо попросил:
– Узнайте у них, куда отправился юродивый. Вам они не откажут.
Кирилла ничего не ответила, даже не кивнула, будто не расслышала. И немудрено – так расшумелись почтенные писцы.
– Ко всем загляну, это для меня честь великая, – громко сказала она. И вдруг прибавила. – Только поведайте, отцы, куда отсель Лаврентий-блаженный пошел? Я его в Денисьеве видала. Большой силы муж.
Ей ответили сразу и охотно, в несколько голосов:
– Лаврентий он наверх пошел.
– К Зелень-озеру!
Члены экспедиции обменялись красноречивыми взглядами.
– Заночуем, и в путь, – сказал Евпатьев. – Коням нужно отдохнуть. Да и нам не мешало бы. Давайте ужинать, господа – всухомятку, потчевать нас тут никто не собирается.
На ночлег остались в книжнице – больше все равно было негде. Проплелся по домам за данью отец Викентий. Вернулся, мурлыкая песенку.
Крыжов с Кохановским тоже устроили обход – надеялись уломать дедов каждого поодиночке. Ради пущего соблазна, взяли с собой целых четыре портфеля. С ними и воротились. Позже всех, ведомая Полкашей, прибрела Кирилла. Потчевать ее попотчевали, однако ночевать у себя никто не оставил – грех. Странница с поводыркой расположились отдельно от мужчин, в сенях.
Все легли рано – в девятом часу. Рано и проснулись – в половине пятого, то есть по-зимнему еще глубокой ночью.
Евпатьевский кучер уже грохотал самоваром.
День предстоял трудный, оттого и спешили.
На Зелень-озере, из которого брала начало река Выга, стояло целых четыре раскольничьих деревни. Поди угадай, в какую из них отправился Лаврентий. А стало быть, придется объехать все четыре.
Кое-как, наскоро перекусили – и в путь.
Пять повозок выехали из безмолвного, будто вымершего Богомилова шумно – с конским ржанием, позвякиванием сбруи и звоном колокольцев. Река приняла вереницу саней в свое белое, мягкое русло, стиснула лесистыми берегами, и звуки сразу приглохли. Езда по свежему снегу получалась небыстрой, но опытный кормщик Крыжов даже в темноте знал, где наст пожестче; его лошадь проворно перебирала завязанными в кожаные мешки копытами, почти не проваливаясь, а остальным по проложенной колее было уже легче.
Сани урядника Одинцова шли последними, то есть занимали самую привилегированную позицию – иначе конь не утянул бы трех человек (японца Эраст Петрович на сей раз усадил с собой).
Правил Фандорин, сам вызвался. Когда едешь в хвосте, быть возницей дело нехитрое, знай только не отставай.
Впереди покачивался фонарик, подвешенный на задке евпатьевского экипажа – даже если налетит вьюга, все равно не собьешься.
И тем не менее последние сани понемногу начали отставать, чем дальше, тем больше.
Ульян, оживленно беседовавший с Масой о женской красоте (оказалось, что их вкусы удивительно сходны), заметил это не сразу. А когда посмотрел-таки вперед и увидел, что путеводный огонек едва различим во мраке, попенял нерадивому кучеру:
– Что ж вы, Ераст Петрович. Наддайте-ка. Да кнутом его, кнутом.
– З-зачем бить живое существо? – безмятежно ответил Фандорин и, вместо того чтоб хлестнуть животное, натянул вожжи, так что сани вовсе остановились.
Он прибавил что-то по-японски. Маса достал саквояж, начал в нем рыться.
Полицейский ждал, недоумевая, что за внезапная надобность вызвала эту остановку. И уж подавно удивился, когда слуга подал своему господину сигару и спички.
– Чего это вы?!
– Уф, до чего ж я устал быть с-старовером. – Эраст Петрович раскурил сигару и с наслаждением выпустил струйку дыма.
– Они ж не увидят, что мы отстали! – попытался втолковать ему Ульян.
– Раньше, чем станут на привал, нипочем не обнаружат, – согласился Фандорин. – А это когда еще будет. Но искать нас не станут – я Никифору Андроновичу на кибитку з-записку прицепил.
Урядник заморгал:
– Какую записку?
– Что мы возвращаемся в Богомилово. Сейчас вот докурю и повернем.
Потеряв дар речи, Одинцов уставился на безмятежного курильщика.
– А… а людей спасать? – наконец пролепетал полицейский.
– За тем и вернемся. Разве вы не приметили, что несчастья происходят после того, как мы покидаем очередную деревню? Я дал себя обмануть дважды. В третий – слуга п-покорный. Как развернуть вашего буцефала?
Он натянул правую вожжу – конь лишь недовольно мотнул головой. Натянул левую – послушался.
– Ага, он у вас приверженец левостороннего д-движения, – весело сказал Эраст Петрович. – В Британии ему пришлось бы худо.
– Черт, как это я сам не скумекал! Проверить надо! Деды эти мне тож не понравились!
Ульян отобрал у городского человека поводья, как следует стегнул – обратно помчали вдвое быстрей.
Не прошло и получаса, как из темноты выплыл пологий холм, над ним – острый силуэт церквушки, приземистых домов.
Уезжали из Богомилова шумно, вернулись тихо.
Коня привязали к кусту близ берега, сами пошли пешком, крадучись.
– Где сховаемся? – шепотом спросил урядник и сам себе ответил. – В книжнице, где еще. Поди, не успела простыть.
Сказано – сделано.
Не скрипнув ступеньками, не стукнув дверью, засели в горнице. Огня не зажигали. Маса расположился у окна с одной стороны, полицейский с другой, Фандорин с третьей (четвертая выходила на реку и высматривать там было нечего).
– Дай Бог, чтоб я ошибся, – вздохнул Эраст Петрович. – Пойдут закапываться – остановим. Ну, а если будет тихо, как-нибудь нагоним своих, ничего.
Тихо-то было тихо, даже слишком. Стариковский сон известно каков, но миновал седьмой час утра, восьмой, а ни в одном из четырех жилых домов не замечалось ни света, ни какого-либо движения. Правда, было все еще темно. Когда писчикам и побаловать себя поздним вставанием, если не зимой?
Фандорин на время отвлекся от тревожных мыслей, ибо оказалось, что ему очень повезло с окном – оно выходило на восток.
Небо в той стороне обнаружило невероятный талант к колоризму в манере старых венецианских мастеров: из черного сделалось синим, из синего голубым, из голубого бордовым. Потом малиновым, алым, оранжевым, и наконец над острыми верхушками елей вылезло солнце, похожее на яблоко, которое тащит на иголках еж.
– Заспались что-то деды, – сбил Фандорина с лирического настроения урядник. – Хвастали, что с первым светом за стол садятся, листы писать. А сами все дрыхнут.