– Запряженная коляска пусть остается у двери, – сказал далее Фандорин, похоже, окончательно возомнив себя главным. – Там как раз пять мест: два впереди и три сзади. Если не удастся найти б-бомбу, то ровно в половине двенадцатого мы, взяв с собой доктора Лебрена, сядем в экипаж и выедем за ворота. Мешок с деньгами останется на столе. Вы удовлетворены?
Дез Эссар порывисто развернулся и вышел. Мне показалось, что беднягу душат рыдания.
Часы тренькнули, отбив половину часа, а «мозговой штурм», о котором говорил русский (престранное выражение), что-то не начинался.
Соперники-детективы были похожи на опытных фехтовальщиков, готовящихся скрестить клинки. Ни один не торопился сделать первый шаг.
Холмс флегматично приподнялся, развязал тесемки мешка и достал пачку стофранковых билетов, за ней вторую. Я тоже привстал – нечасто увидишь в одном месте столько денег.
Купюры были сложены аккуратно, как кирпичи в кладке. Каждая пачка перетянута резинкой.
Рассеянно пощупав банкноту, Холмс сунул деньги обратно и покачал головой. Я отлично понял, что он хочет сказать: на какие только безумства не идут люди ради прямоугольных листков казначейской бумаги.
Он закурил трубку, Фандорин сигару. Эта бравада начинала казаться мне мальчишеской.
В конце концов кто-то должен был повести себя по-взрослому.
– Не пора ли приступить к «мозговому штурму»? – спросил я Фандорина. – Что, по-вашему, могут означать все эти цифры и буквы?
Японец коротко взглянул на своего патрона, тихо поднялся и вышел, как будто не желал присутствовать при обсуждении. Это было по меньшей мере странно.
– Они означают, что п-преступник хочет увести нас в сторону от расследования, – преспокойно заявил русский. – Зачем было вообще давать эту подсказку, задался я вопросом. По-моему, ответ очевиден. Люпен, конечно, предполагал, что мсье дез Эссар обратится за помощью если не к полицейским, то к частному детективу. Расчет шантажиста прост. Времени у сыщика и так очень мало, а тут оно еще и будет потрачено на эту ч-чепуху.
– Интереснейшее умозаключение! – Холмс отложил трубку и изобразил, будто аплодирует. Всерьез ли он восхищается Фандориным или иронизирует, мне было непонятно. – Что же вы предлагаете, сэр? Можете ли вы изложить свой план действий?
– Извольте. Ровно в половине двенадцатого, в соответствии с условиями Люпена, пятеро мужчин спустятся с парадного крыльца, сядут в коляску и укатят за ворота. Мисс Эжени останется в башне, мешок с деньгами – на столе.
Я не удержался от язвительного восклицания:
– Отличный план, ничего не скажешь!
Холмс положил мне руку на запястье:
– Погодите, Уотсон. Мистер Фандорин еще не закончил.
Из коридора донеслись шаги. Вошел японец, таща под мышками два ватных манекена из числа тех, что мы видели в подвале. Громко чихнул и поставил кукол на пол.
– Уедут п-профессор, мистер Уотсон и Маса. А также два этих ватных господина. На одного мы наденем мой плащ и цилиндр, на второго пальто и шляпу мистера Холмса. Как вы знаете, перед домом открытое пространство. Вести наблюдение можно либо со стороны оврага, до которого добрых полсотни шагов, либо с противоположного края лужайки, а это еще дальше. К тому же в парке совсем темно. Люпен или его помощники увидят лишь, что от дома к коляске движется плотная группа людей. Когда же экипаж проедет мимо них, понять по неподвижным силуэтам, где человек, а где к-кукла, будет уже невозможно.
– А мы с вами останемся здесь и проверим, насколько ловко мсье Люпен владеет навыками восточной борьбы! – подхватил Холмс и громко расхохотался. – Остроумная выдумка, и вполне в моем духе! Я догадался, что вы затеваете нечто в этом роде, еще когда вы превратили дом в закупоренную бутылку. Прихожая – отличное место для засады.
Признаться ли? В этот момент я ощутил неловкость за своего великого друга. Мне показалось, что он ведет себя не совсем по-джентльменски, взяв снисходительный тон, слишком напоминающий хорошую мину при плохой игре. Ведь план мистера Фандорина, действительно, превосходный, был составлен без нашего участия.
Зазвенел телефон.
Я сидел ближе всех к аппарату и взял трубку.
Это был дез Эссар.
– Доктор Уотсон, это вы? Мне страшно! – сбивчиво залопотал он. – Мне нужно было сразу… Но я не хотел вас отвлекать… Ах, что я натворил! Вдруг я его погубил?
Пришлось на него прикрикнуть, ибо строгость – лучшее средство против истерики.
– Немедленно успокойтесь! Говорите толком! Что стряслось?
Все в столовой напряженно на меня смотрели.
– Да-да, я попробую… Когда я шел от дома к конюшне мимо оврага, мне послышались какие-то звуки. Будто кто-то перешептывается… Я, может быть, подслеповат, но слух у меня отличный… Однако я не был уверен – думаю, вдруг это ветер шуршит ветвями. Попросил Боско, чтобы он осторожно подкрался сзади и тоже послушал… Он ушел и не возвращается… Вдруг с ним что-то случилось?
Поскольку говорил дез Эссар прерывисто, я успевал в паузах наскоро пересказать услышанное своим соратникам.
– Спросите, сколько минут миновало с тех пор… – начал было Фандорин, как вдруг со стороны оврага один за другим ударили два выстрела.
Я вздрогнул – не от выстрелов, а от того, как пронзительно закричал мне прямо в ухо дез Эссар. Он тоже услышал.
– Скорей! Туда! – метнулся к двери Холмс, быстрый, как молния.
Все ринулись за ним.
Выскочив на крыльцо, мы разделились.
– Вы слева, мы справа! – показал Холмс.
Идея была ясна: охватить овраг с обеих сторон.
Я старался не отстать ни на шаг от своего друга, на бегу выдергивая из кармана револьвер, который зацепился курком и рвал подкладку.
Следуя указанию Шерлока Холмса, мы с господином забежали за угол дома и остановились.
Англичане, надо отдать им должное, передвигались в темноте умело: их было не видно и не слышно.
В эту самую секунду желтый свет, пробивавшийся сквозь щели запертых ставень, мигнул и погас – снова отключилось электричество.
– Все идет, как по нотам, – шепнул господин. (Это выражение означает, что ход событий полностью совпадает с планом – как следует нотной записи игра музыканта).
Пригнувшись, мы юркнули назад в дом.
Представляю, как удивлен этим нашим поступком читатель! А все потому, что я нарочно опустил очень важный разговор, состоявшийся между мной и господином, когда мы потолковали с Лебреном и госпожой Эжени.
Как уже было сказано, беседа шла на японском.
– Тепель всо понатно, – с довольным видом объявил Фандорин-доно. – Долога казалась длыной в тли сяку, а оказалас колоче тлех ли.
– Вы хотели сказать: «Дорога казалась длиной в три ри, а оказалась короче трех сяку», – поправил его я и перешел на русский, потому что тяжело слушать, как господин коверкает нашу речь.
Но он воткнул мне палец в живот, и я был вынужден замолчать, потому что, когда тебя со всей силы тыкают жестким пальцем в солнечное сплетение, совершенно невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть.
– Я знаю, мой японский стал нехорош, – признал Фандорин-доно (не буду больше передавать его акцент, потому что слишком утомительно писать катаканой), – я даже перепутал «ри» и «сяку», но тебе придется потерпеть. Ты обратил внимание на крайне любопытное обстоятельство? Давеча, беседуя в столовой, мы с тобой собирались предпринять два действия: во-первых, воспользоваться междугородной телефонной связью, а во-вторых, расспросить Лебрена и госпожу Эжени. При этом про телефон я сказал по-русски, а про опрос свидетелей по-японски. Сразу после этого внешняя линия вышла из строя, и первое стало невозможно. Зато разговору в башне, очень важному для расследования, ничто не помешало.
– И что же это значит?
– Каждое наше слово подслушивают. Хозяин говорил, что его покойный отец устроил в доме множество всяких фокусов. Очевидно, в их число входит какая-то хитроумная система подслушивания. Можно, находясь в некоем особом месте, слушать, о чем говорят в других комнатах. Это раз. Люпен провернул ловкую аферу в Петербурге. Значит, он скорее всего, владеет русским. Это два. Поняв, что мои междугородные переговоры для него опасны, он повредил линию. Но японского негодяй явно не знает. Иначе он предупредил бы профессора, что меня ни в коем случае нельзя подпускать к девушке. И это три.