– Жалко Стэнфорда. – Полковник снял цилиндр. – Трое детей… Я, конечно, позабочусь о них, но отца деньгами не заменишь…
Однако настроения у этого господина менялись стремительно. Только что чуть слезу не уронил, а в следующую секунду уже с любопытством разглядывал Масу.
– Это, должно быть, ваш помощник? Читал о вас в газетах, сударь. Вы понимаете по-русски?
Он пожал камердинеру руку. Тот с важным видом приподнял канотье и поклонился.
– Ладно, господа. Поспешим. Нас ждет коляска.
Было видно, что бывший Маврикий Старовоздвиженский, в самом деле, рассусоливать не привык.
– Вы хотели нанять именно меня, потому что я тоже русский? – спросил Эраст Петрович, когда они отъехали от станции.
– Дело не во мне. – Маврикий Христофорович правил открытым экипажем сам, это получалось у него очень ловко. – Я на национальность внимания не обращаю, лишь бы человек хорошо знал свое дело. Но жители Дрим-вэлли – другое дело. К американцам они относятся подозрительно. Поверят только своему брату, природному русаку. Однако про Дрим-вэлли я вам объясню чуть позже. Сейчас мы заедем ко мне. Потолкуем, пока вы будете умываться и переодеваться. Про себя можете не рассказывать. Осведомлен – благодаря газетам. Если позволите, скажу несколько слов о моей скромной персоне. Чтоб вам были понятны мои мотивы.
Пока ехали, Стар рассказал про себя. Коротко, но ясно. Начал с неожиданного вопроса:
– Чернышевского читали? Роман «Что делать?»?
– Да. Еще в г-гимназии.
– А я впервые только здесь, в Америке. И поразился – будто про меня написано. Как Лопухов в Америку уехал, помните? А про «разумного эгоиста»? Я для себя эту формулу еще будучи студентом вывел. Что хорошо житься на свете мне будет только тогда, когда вокруг не станет сирых и обездоленных. И нужно это не им, а мне самому. Для морального комфорту. Иначе кусок в горло не полезет, сколько его маслом ни намазывай. – Полковник усмехнулся. – Славный я был юноша, только очень уж арифметический. Всех людей мечтал в одно уравнение выстроить, под формулу «свобода-равенство-братство» подогнать. Собирался посвятить свою жизнь борьбе с крепостным рабством. Но крестьян царь-батюшка и без меня освободил. Тогда я отправился в Америку, сражаться за освобождение чернокожих рабов. Не смейтесь, – сказал он, хотя Фандорин и не думал смеяться. – Двадцать лет мне было. Величайшей книгой в те годы я почитал «Хижину дяди Тома», слезы над ней лил.
Он фыркнул над своим былым прекраснодушием, и Эраст Петрович воспользовался паузой, чтоб спросить:
– А п-почему вас называют «полковником»?
– Знаете, во время войны между Севером и Югом добровольцам давали временные звания – так называемые бреветные. Солдат-то было много, а кадровых офицеров мало. Ну, я и довоевался до бревет-полковника. Глупый был, храбрый. В двадцать лет мало кто смерти боится.
Эту мысль Эраст Петрович сегодня слышал уже во второй раз.
– А теперь боитесь?
– Боюсь, – без колебаний признался Стар. – Столько дел надо переделать, умирать жалко.
У Фандорина возник еще один вопрос:
– Про формулу «свобода-равенство-братство» вы отозвались как-то иронически. Разочаровались, что ли?
– Увы. Это великая иллюзия. Нет ни свободы, ни братства, ни равенства. Судите сами. Ответственный человек не может быть свободным от долга и обязательств, а людям безответственным грош цена. Согласны? Теперь по поводу братства. Когда все люди тебе братья – значит, никто тебе не брат. Родных и любимых не может быть много. С равенством тоже не получается. Люди неравны, и никогда один из них не заменит другого. Это научный факт. И слава Богу, что нет никакого равенства. Есть люди сильные и везучие, вроде нас с вами, – дружелюбно улыбнулся полковник. – С таких и спрос больше. Они должны выкладываться на всю катушку и помогать слабым, но только не делая из них паразитов, не унижая подачками с барского стола.
– И как вам, удается? С вашими шахтами и копями?
Стар будто не расслышал сарказма. Немного подумал, что-то прикинул, кивнул.
– Пожалуй, удается. Для «разумного эгоиста» Америка – отличная страна. Дел прорва, не меньше, чем в России, но власть не ставит предпринимателю палки в колеса. Особенно хорошо работать у нас на Западе. Лучшее на земле место для сильного и везучего. Вот смотрите. На меня работает пять тысяч человек. Я – капиталист? Да. Эксплуататор? Нет. Двадцать процентов прибыли трачу на расширение производства, десять – на личные нужды, это по-честному. А все остальное идет на оплату труда и улучшение жизни моих работников. У меня каждый получает по труду, по заслугам. Так что, считайте, я на своих предприятиях воплотил основной принцип социализма.
Задорно блеснув стеклами, Маврикий Христофорович расхохотался, а Фандорин внес коррекцию в первоначальное впечатление: этот человек похож не на «дядю Сэма», а на поседевшего Чернышевского – бородка, очочки, насмешливый тонкогубый рот.
– Вот и мой дом, – объявил полковник, направляя коляску в ворота, за которыми густо зеленели еще не тронутые осенью деревья.
После чудо-вагона Эраст Петрович ожидал увидеть нечто грандиозное – какой-нибудь колоссальный нуворишеский дворец, но дом магната оказался совсем невелик.
– Я вроде Петра Первого, – усмехнулся Стар, поймав удивленный взгляд гостя. – В личной жизни излишеств не признаю. Здесь мой Монплезир, где мне хорошо и уютно.
– Не признаете излишеств? А вагон?
– Это для пускания пыли в глаза. Приедешь на таком в Вашингтон, Нью-Йорк или Чикаго, сразу видно – солидный человек прибыл. Погодите, вы еще моей кареты не видели. Это, доложу я вам, нечто. Потом продемонстрирую, а пока – милости прошу.
Дом был хоть и скромен убранством, но очень умно спланирован и оснащен всеми современными удобствами. Электричеству, телефону и телеграфному аппарату Фандорин не удивился, но в ванной имелся настоящий douche с горячей водой. Это на диком-то Западе!
Пока гость отмывался от угольной пыли, а потом занимался своим туалетом и одевался в свежее, хозяин находился здесь же, в ванной, так что беседа ни на минуту не прерывалась.
– Как вы уже могли заметить, я алчен на время, поэтому желал бы перейти к сути дела, – сказал Стар, усаживаясь на табурет подле умывальника. – Надеюсь, вы не стеснительны?
И поведал следующее.
В тридцати милях от столицы графства расположена горная долина Дрим-вэлли. Там уже четверть века обитает русская община. В идеалистические 60-е годы большая компания мечтателей обоего пола отправилась в Новый Свет строить земной рай, по заветам Фурье и Чернышевского. Молодые люди предпочли бы создать свой фаланстер на родине, но это было небезопасно. Над их кумиром Чернышевским уже витала тень Петропавловки, горячие головы из числа нигилистов начинали перешептываться о тираноубийстве. Будущие же коммунары причисляли себя не к разрушителям, а к созидателям и свято верили в непротивление Злу насилием.
– Между прочим, правильно сделали, что уехали. Вовремя, – заметил Маврикий Христофорович. – После выстрела Каракозова их бы всех, не разбирая, отправили «мирно созидать» на сибирскую каторгу.
Первоначально поселенцев было двадцать человек: четырнадцать мужчин и шесть девушек. Они хотели основать ячейку нового жизнеустройства, которое зиждилось бы на честном и здоровом труде. Без эксплуатации, без семейного рабства. Все общее: земля, скот, инструменты, дети. Из личного только одежда, обувь и предметы интимного туалета.
– Председателем выбрали некоего Кузьму Лукова. Он единственный среди этой городской молодежи разбирался в сельском хозяйстве, ибо был сын мельника и студент Петровской земледельческой академии.
Кое-какие деньги у мечтателей были, ведь некоторые из их числа принадлежали к хорошим фамилиям. Переселенцы вполне могли бы купить плодородный участок где-нибудь на обжитом Востоке, но собственность на землю противоречила их воззрениям, поэтому молодые люди отправились на Дикий Запад, в Монтану, где земля была свободная и бесхозная.
– Поразительней всего, что их не прикончили краснокожие. Ведь у наших идиотов даже оружия не было. – Полковник комично почесал бороденку. – Объяснение могу предложить только одно: у индейцев сиу почитается моветоном обижать малахольных.