Кузьма Кузьмич тем временем, потирая свои пухлые ручки и нервно поглядывая на игроков, вполголоса рассказывал про злосчастья бедных непротивленцев.
– …Люди мы мирные, враги всякого вайоленса, у нас и оружия нет, даже ворон от огородов одними криками отгоняем. Хозяину земли мистеру Каллигану (его тут называют cattle baron, то есть по-нашему «скотский барон»), на нас грех жаловаться. Рент платим исправно, с соседями-селестианцами стараемся не ссориться, хотя они, правду сказать, мракобесы и хамы, каких свет не видывал.
– С-селестианцев? – переспросил Фандорин. – А Маврикий Христофорович говорил про мормонов.
– Они и есть бывшие мормоны. Но поругались со своими и переселились с Соленого Озера сюда. Celestial Brothers, «Небесные братья» – так они себя называют. Ну, или попросту селестианцы. Они в самом деле братья: апостол Мороний, старший, и шестеро младших. У каждого жены, дети.
– Разве мормоны не отказались от многоженства?
– Мормоны-то отказались, а Мороний и его братья – нет. Потому и уехали оттуда в самую глушь, где, прости Господи, ни закона, ни порядка. Ох, и настрадались мы с ними, Эраст Петрович! Пока не догадались нашу половину долины изгородью отмежевать. Мол, живите у себя, как хотите, а нашу прайваси не трогайте. Это они, американцы, понимают… Только притерлись к колпакам этим (у селестианцев шляпы такие, навроде колпаков, так мы их промеж собой «колпаками» обзываем), тут новая беда, да в тыщу раз хуже прежней. Три недели назад началось.
Председатель по-бабьи подпер щеку, повздыхал и лишь после этого продолжил свою скорбную повесть.
– Под конец лета, как трава внизу загрубеет, мы овечек на горных террасах пасем. Тамошняя земля тоже наша, законная. Так и в агрименте записано. Хорошее место, от обрыва оградой защищено. Вдруг ночью – трах-бах! – пальба. Да такая, будто война началась. Мы перепугались, по домам заперлись. Прибегает пастушок, Харитоша. Трясется весь. Говорит, налетели из темноты конные, на лицах черные платки, и давай стрелять – насилу он ноги унес… Утром, набравшись храбрости, поднимаемся – все овцы перебитые лежат. Только трех ягнят недосчитались – разбойники с собой забрали. А остальных, значит, ни для чего, из одного озорства порешили. Сто двадцать голов! – Кузьма Кузьмич чуть не всхлипнул. – И знак оставили: череп на палке. Мол, сюда больше не суйтесь, не то убьем… Дальше – хуже. Мало им горной террасы, позарились на поле, где у нас овес. Теперь уж среди бела дня, человек пять нагрянули, при оружии, рожи черными платками закрыты. Подожгли овес, уже совсем созревший. Скирды спалили. Ригу, которая поблизости стояла, тоже. И опять палку с черепом воткнули. Овес – ладно. Но дальше уже ручей, а это вода, скот поить. Женщины боятся белье стирать. А главное, теперь что? Если ганфайтеры эти еще дальше границу передвинут, нам совсем пропадай.
– К-кто? – спросил Фандорин про незнакомое слово.
– Ганфайтеры. Самые скверные людишки из всех американцев. Душегубы, по-нашему. Чуть что, палят во все стороны из ружей и пистолетов… Мы уж и маршалу, исправнику здешнему, жаловались, и в губернию писали. Все пустое. Один лишь Маврикий Христофорович обнадежил. Пришлю, сказал, хорошего русского человека. Он разберется.
Луков посмотрел на Эраста Петровича с надеждой, искательно сказал:
– Желательно бы, конечно, чтоб вы без вайоленса и крови как-нибудь управились. Но если по-мирному не получится, мы вас не осудим.
– С-спасибо, – скучающе кивнул Фандорин. Дело по-прежнему казалось ему не стоящим выеденного яйца.
Вдруг Кузьма Кузьмич забеспокоился:
– Постойте, да вы же один. А разбойников этих много. Вам с ними не справиться!
– Я не один, – успокоил его Эраст Петрович.
Двери салуна качнулись, впустив человека в надвинутой на глаза шляпе, при двух револьверах и с потухшей сигарой во рту. Кажется, это был тот самый, что давеча сидел на крыльце «Генерального магазина».
Обернувшись на вошедшего, один из игроков (не сюртучник, а клетчатый), дружелюбно пробасил:
– Привет, Мел. Ты где пропадал? Уезжал, что ли?
Спросил и спросил, ничего особенного. Но тот, кого назвали Мелом, проскрипел, не вынимая изо рта окурка:
– Задаешь много вопросов, Радди. Любопытство вредно для жизни.
Радди залился краской, рванулся со стула и сделал странное движение правой рукой – будто хотел почесать себе бедро, но обидчик взглянул на него, и игрок, шмыгнув носом, сел обратно.
Фандорин был озадачен. Во-первых, непонятной агрессивностью вошедшего, а во-вторых, робостью мистера Радди, который производил впечатление человека, вполне способного за себя постоять. Ручища, сжимавшая карты, была размером с небольшую дыню.
Грубиян лениво дошел до стойки, кинул на нее свою шляпу и молча ткнул пальцем в одну из бутылок. Получив заказ, немедленно отхлебнул из горлышка. Сел на стул.
Игроки молча наблюдали за ним. Потом шулер с тонкими, в нитку, усиками нетерпеливо спросил:
– Джентльмены, мы играем или нет? Удваиваю.
Игра возобновилась.
– Это мистер Мелвин Скотт, – шепотом пояснил Кузьма Кузьмич. – Говорящая фамилия – скотина скотиной. Бывший аутло, грабитель с большой дороги. А потом получил пардон от губернатора и стал работать на эйдженси Пинкертона. Здесь это обычное дело. Среди шерифов, маршалов и «пинков» (это пинкертоновские агенты) полным-полно уголовных. Страшный человек. Но приходится иметь с ним дело. Ему принадлежит единственная в городе лавка.
Услышав про эйдженси, Фандорин пригляделся к Мелвину Скотту повнимательней. Записка от Роберта Пинкертона, которой, возможно, еще придется воспользоваться, стало быть, адресована этому человеку.
Лицо цвета выжженной земли. Волосы цвета высохшей травы. Рот как трещина. Глаза прищурены. Куда смотрят, непонятно. Без сюртука, в одном жилете, причем из кармашка свисает массивная золотая цепочка от часов. Примечательная деталь: несмотря на теплую погоду руки в черных перчатках, хорошей тонкой кожи. Серьезный господин, сразу видно.
– Подойду поздороваюсь, – сказал Луков. – Надо кое-какие покупочки сделать. По хозяйству, по домашности. У меня тут целый списочек.
В эту минуту с улицы донесся топот копыт, улюлюканье, крики.
Хозяин стал быстро убирать со стойки посуду, оставив одни бутылки. Игроки и «пинк» интереса к шуму не проявили, зато Кузьма Кузьмич переменился в лице.
– Знаете, если вы уже покушали, пойдемте-ка от греха. Это пастухи приехали!
Вид у него был такой перепуганный, что Эраст Петрович удивился. Пастухи и пастушки, коровки и овечки – это что-то мирное, безобидное, одним словом, пасторальное. Чего ж тут пугаться?
– Вчера пастухи (по-здешнему «ковбои») пригнали стадо из Техаса. Теперь будут дебоширничать. Ах, поздно!
В салун с гоготом и криками ввалился десяток мужчин весьма неотесанного вида. Все они были в шляпах, штанах грубой синей материи, остроносых сапогах и с револьверами. Тот, что шел впереди, проделал такую штуку: прямо от двери щелкнул длинным кожаным кнутом, очень ловко подцепил кончиком бутылку со стойки, и мгновение спустя она уже была у него в руке.
Фокус был встречен радостным ревом.
Вся гурьба ринулась к выпивке, каждый орал во все горло, требуя кто джин, кто виски, кто пиво.
Мелвин Скотт раздраженно нахлобучил шляпу и, прихватив бутылку, пересел в дальний угол. По дороге к двери толкнул одного из крикунов плечом, но ничего ужасного не случилось – ковбой просто посторонился. Очевидно, пастухи агента знали.
– Я, пожалуй, мистера Скотта возле лавки подожду, – пробормотал председатель, которому явно не терпелось поскорей улизнуть. – Он сейчас допьет свое вино и пойдет. Я его привычки знаю. А вас я после разыщу.
Цапнул со стола свою курортную панаму и был таков. Фандорин же достал сигару и решил еще поизучать туземные нравы.
Очень скоро, на второй или третьей спичке, его прилежание было вознаграждено чрезвычайно колоритной сценкой.