Старейшины дружно закивали. Их, закоренелых многоженцев, можно было считать экспертами в этом вопросе.
– Звали ее Голубая Сойка. Обычная скво, ничего особенного. Я потом видел ее в резервации. Тощая, тут ничего и тут тоже, – показал на себе Иеремия. – Но Расколотый Камень в ней души не чаял. И, когда скауты полковника Маккинли окружили его лагерь близ Коттон-крика (это в пятнадцати милях отсюда), он вступил с кавалерией в переговоры, чего раньше никогда не делал. В прежние времена он велел бы воинам бросить баб и детей, налетел бы вихрем и унесся прочь на своем чубаром дьяволе. А тут, из-за этой самой Сойки, дрогнул. Сдался на почетных условиях: что никого из индейцев не тронут, всех переправят в резервацию. Сам полковник пожал Расколотому Камню руку, скрепляя уговор. И слово свое сдержал – почти. На первом же ночном привале, вон там, у Змеиного каньона, – показал рассказчик куда-то в сторону и вверх, – пока полковник Маккинли спал или прикидывался, что спит, волонтеры выволокли вождя на край обрыва и повесили. За все его кровавые дела и особенно за проколотые уши. На чубарого никто не позарился, хотя конь был первостатейный – пристрелили и даже шкуру не содрали. А всех остальных пленных честь по чести доставили в резервацию… Стало быть, Расколотого Камня вздернули 23 августа 1881 года в каких-нибудь пятистах шагах отсюда. Кабы мы знали, что тут стряслось такое черное дело, нипочем бы здесь не поселились.
– Воистину так, – вздохнул Мороний, и каждый повторил: «Воистину так».
– История, конечно, к-колоритная, но при чем здесь безголовый всадник?
– Да, ты забыл сказать про голову, Иеремия, – укорил брата апостол.
– Я приберег это на конец… – Иеремия весь подался вперед и, уже не актерствуя, а по-настоящему дрожа от страха, зашептал:
– Там, на самой кромке каньона стояло сухое дерево. Оно и сейчас есть… Волонтеры затянули на шее индейца длинную веревку и спихнули его вниз. А тело у него было мощное, тяжелое… Позвонки не выдержали, и на веревке осталась болтаться лишь оторванная голова с шеей… Старый негр Уошингтон Рид, который был там и видел все собственными глазами, сразу сказал: «Добра не жди. Индеец вернется за своей головой». Так оно и вышло. Вождь вернулся. Бродит по долине, ищет то, чего лишился…
Апостол забормотал псалом в обережение от нечистой силы, старейшины подхватили.
– Кто-то из ваших видел безголового всадника собственными г-глазами? – подождав, пока они домолятся, спросил Фандорин.
– Первый раз ночью 23 августа, – подтвердил Мороний и повернулся к старейшине, сидевшему слева. – Иуда, ты был там.
Тот, в отличие от Иеремии, не обладал даром рассказчика.
Почесав пушистую бороду, Иуда нехотя проворчал:
– Рассказывал уже, сколько можно… Ну не спалось мне. Пошел прогуляться, на луну посмотреть. На обрыве хорошо, ветерок. Вдруг топот. Думаю, кто бы это? А там прямо по краю Он. – Иуда поежился. – Головы нет. Конь пятнистой масти, как корова. Встал на дыбы, прямо над пропастью, около сухого дерева. Развернулся и ускакал… Ну, я про Расколотого Камня вспомнил. Сердце прихватило. Еле домой добрел…
Рассказ безусловно заслуживал внимания – люди, подобные Иуде, врать и выдумывать не умеют.
– Всадника видел только мистер Иуда или кто-то еще? – спросил Эраст Петрович.
– Еще его видел молодой Саул. То есть это мы так думаем, что видел, – непонятно ответил Мороний.
– Должен был видеть, как иначе? – заметил один из старейшин.
– А все потому что отца не слушал! – воскликнул другой и вдруг завсхлипывал. Соседи обняли его, стали утешать.
– Саул был сыном Мафусаила, – скорбно пояснил апостол, глядя на плачущего. – Самый отчаянный из наших юношей. Никакого страху в нем не было. Теперь вот не знаем, что с ним делать. В освященной земле хоронить или просто зарыть?
Эраст Петрович слушал нахмурившись. История с Безголовым Всадником выходила менее забавной, чем ему показалось вначале.
– Что случилось?
– Пойдем. Сам посмотришь…
В холодном погребе, который в обычное время, очевидно, использовался для хранения продуктов, на полу стоял неструганый гроб. В нем, со всех сторон обложенный кусками льда, лежал покойник. Только упокоенным он никак не выглядел. На фиолетовом лице застыла гримаса невыразимого ужаса, а глаза хоть и были прикрыты серебряными долларами, но судя по уползшим на середину лба бровям, вылезли из орбит.
– Смотри сюда, – посвятил керосиновой лампой Мороний – с одной стороны, потом с другой.
Оба уха мертвеца были черны от спекшейся крови.
– Проколоты барабанные п-перепонки? – тихо произнес Эраст Петрович и поневоле передернулся. – Это нельзя так оставлять. Нужно разобраться.
Апостол уныло вздохнул:
– Как разберешься в дьявольских кознях?
– Так же, как в человеческих. – Стиснув зубы, Фандорин стянул с трупа саван, чтобы найти повреждения. – Нужно установить круг возможных версий, а потом рассмотреть каждую по очереди.
Никаких ран на теле не нашлось.
– Отчего произошла с-смерть?
Старейшины о чем-то перешептывались. Кажется, опять заспорили.
– От ужаса, – ответил Мороний. – Мы нашли Саула утром близ Змеиного каньона. Он лежал ничком. Ни царапины, только уши проколоты…
Он поднял руку, чтобы братья умолкли.
– Скажи, русский, быть может, ты не веруешь в Бога? – спросил апостол, но не с осуждением, а словно бы с надеждой.
– Это сложный вопрос. Коротко не ответишь.
Старейшина Разис воскликнул:
– Ага, я был прав! Такое может сказать только безбожник! Раз ты не веришь в Бога, значит, не веришь и в Дьявола?
– Не верю, – признался Эраст Петрович.
– Говорю вам, нам его послало Провидение!
Разис повернулся к остальным и снова перешел на шепот. Фандорин расслышал лишь полфразы: «Это еще лучше, чем…»
Непонятно, в чем Разис пытался убедить остальных братьев, но это ему не удалось.
– Как решил, так и будет! – возвысил голос Мороний. – Хватит спорить!
Он достал из кармана часы, многозначительно щелкнул крышкой, и дискуссия закончилась.
– Время заполночь, а мы встаем рано, – вежливо, но твердо обратился апостол к Фандорину. – Мы благодарны тебе, но устав общины не позволяет давать приют иноверцу. Скажи, где нам найти тебя? Возможно, мы обратимся к тебе с просьбой.
– В русской деревне, или в номерах «Грейт-Вестерн», – сказал Эраст Петрович. – В самом деле, пора.
Во дворе ему подвели лошадь, еще раз принесли извинения и благодарности, но все это было проговорено в явно ускоренном темпе.
Любопытно, подумал Фандорин и перед тем, как сесть в седло, вытер лоб открытой ладонью наружу, что на тайном языке жестов, принятом у «крадущихся», означало: оставайся, где есть.
По меньшей мере трижды ему сказали, что ехать нужно от ворот налево – так будет короче до изгороди. Настойчиво предлагали провожатого, но Эраст Петрович отбился.
Он действительно повернул налево, но шагов через двести сделал широкий полукруг и снова вернулся к частоколу – однако не к воротам, а в самый дальний угол, вплотную примыкавший к скале.
Спешился на изрядном расстоянии, к тыну подкрался, держась в тени обрыва.
– Сюда, господин, сюда, – шепотом позвал Маса.
Он поставил один на другой три обрубка бревен, оставшихся с времен, когда строили стену, и примостился сверху, имея возможность видеть все, что происходит внутри селестианской крепости.
– Ну что там?
Эраст Петрович сел на землю, опершись спиной о бревно.