К изгороди подошла Сельма, вытянула к Фандорину лебединую шею.
– Спасибо, к-красавица, – серьезно сказал он и поцеловал вороную в бархатную щеку.
С крыльца раздался звонкий смех.
– Ты целуешься только с кобылами?
Мисс Каллиган стояла, подбоченясь, и смотрела на него сверху вниз. Освещенная утренним солнцем, она вся сияла и даже переливалась, будто была из расплавленного золота.
Нехитрая смена тактики, улыбнулся Эраст Петрович, а все же залюбовался.
– Иди сюда. Или ты меня боишься?
Она протянула к нему тонкие руки с длинными и острыми, как коготки, ногтями. Пожалуй, боюсь, подумал он.
– Я понимаю, мисс, что после случившегося вы не слишком высокого мнения о моих умственных способностях. Но все же на вашем месте я бы действовал как-нибудь потоньше.
Откинув голову, Эшлин расхохоталась.
– В отношениях между женщиной и мужчиной тонкости ни к чему. Они только мешают. Ты решил, что я притворяюсь? Подманиваю, чтобы впиться зубами в глотку?
– Нечто в этом роде. Несколькими минутами ранее вы смотрели на меня с другим выражением лица. Честно говоря, ненавидите вы талантливей, чем соблазняете.
Что было совершенной неправдой. Произнося эти в высшей степени рассудительные слова, он подходил все ближе, будто притягиваемый невидимой, но весьма крепкой нитью.
Она сбежала навстречу, по-прежнему не сводя с него победительно сияющих глаз, но теперь смотрела не сверху вниз, а снизу вверх.
– Да, несколько минут назад я тебя презирала, а любила Рэттлера. Теперь все наоборот. Он сбежал, как последний трус. Он слабее тебя. Мне не нужен такой жених. Я хочу тебя!
Черт, а ведь она говорит искренне, понял Фандорин, испытывая странное чувство. Ему было разом и лестно, и страшновато.
– Женись на мне, – сказала смелая барышня и взяла его за руки. – Лучше тебя я все равно никого не найду. А тебе на всем белом свете не сыскать такой, как я. Посмотри на меня как следует. Только не глазами ума, а глазами сердца. Именно я тебе нужна. Каждый день твоей жизни будет боем и праздником. Со мной ты никогда не заскучаешь. А какие у нас получатся дети! Мальчики – львы, девочки – пантеры.
Все-таки американцы – мастера рекламы, умеют подать товар лицом, еще пытался мысленно иронизировать Эраст Петрович, но дело было швах. Например, он очень желал бы, из инстинкта самосохранения, отвести глаза, но это было невозможно. Ее взгляд цепко держал его и не выпускал из своего изумрудного плена.
Дальше – хуже.
Мисс Каллиган приподнялась на цыпочки и быстро поцеловала его в угол рта – будто поставила на мустанга огненное тавро. Во всяком случае, Фандорин почувствовал себя обожженным.
В самом деле, каково это: иметь жену, от которой родятся львы и пантеры? Он представил себя дрессировщиком, который каждый день входит в клетку, держа в руках хлыст и кусок сырого мяса.
– Кроме всего прочего, я еще и очень состоятельная невеста, – проворковала соблазнительница. – Триста тысяч приданого!
– Меня бы устроило и десять. Больше твоя д-долина не стоит, – несколько охрипшим голосом ответил он, думая, что такой девушке приданое вообще ни к чему.
Она резко отстранилась.
– Зато меня не устраивает жених, которого устроили бы десять тысяч! Выбирай: я и триста тысяч или пошел к черту!
Втягиваясь в роль дрессировщика, Эраст Петрович щелкнул воображаемым хлыстом:
– Это ты выбирай. Я и честная сделка – или п-пошла к черту.
Львица с рычанием (не фигуральным, а самым что ни на есть настоящим) бросилась на него, норовя впиться ногтями в лицо – он едва успел перехватить ее запястья.
Заизвивавшись в его сильных руках, мисс Каллиган хотела лягнуть обидчика коленом в пах и даже подняла ногу, но удара так и не получилось. Стройная нога замедлила движение, высоко поднялась, до отказа натянув шелковую юбку, и обхватила Фандорина сзади.
Никогда еще барышни в шелковых платьях не вели себя с Эрастом Петровичем подобным образом. От неожиданности он расцепил пальцы.
Воспользовавшись свободой, Эшлин крепко обняла его и впилась в губы то ли поцелуем, то ли укусом – разобрать было трудно, но без крови не обошлось. Этот привкус лишь придал лобзанию остроты.
– Нет? – шепнула она, на миг отстранившись.
– Нет, – ответил он. – Или честно, или никак.
– Идиот!
Последовал новый поцелуй, неистовей и продолжительней первого.
Прервавшись, чтобы глотнуть воздуха, мисс Каллиган сказала:
– Неплохо. Такого растяпы в мужья мне не надо, но для «стоянки на одну ночь» сгодишься.
Фандорин не сразу понял, что означает one night stand, а когда догадался, скосил глаза на каминные часы.
Пять минут одиннадцатого. У Стара и Корка Каллигана встреча назначена на три. Успеть можно – спасибо телеграфу.
Ты что?! – взвился Разум. Уходи, пока цел! Эта хищница в самый разгар объятий перегрызет тебе горло. За триста-то тысяч?
Второй Поводырь, Дух, отмалчивался. Госпожа Каллиган для него интереса не представляла.
Эраст Петрович попробовал возразить Первому Поводырю: если объятья будут качественными, не перегрызет.
Но такого оппонента разве переспоришь? Значит, она сделает это, когда объятья закончатся, парировал Разум и, конечно, был на сто процентов прав.
Надо уносить ноги, сказал себе Фандорин.
Но Эшлин припала к нему, от ее упругого тела исходили жар и трепет. На эту волшебную вибрацию немедленно отозвался третий из Поводырей, растолкавший и заслонивший двух остальных. В голове мелькнула истинно российская, абсолютно неконфуцианская максима «эх, была не была!», и Фандорин бесстрашно ринулся навстречу самому рискованному приключению всей своей жизни.
Перед концом света
Смелым людям часто снятся страшные сны. Наяву человек такого склада привык подавлять страх усилием воли, но по ночам, когда контроль ослабевает, из наглухо замурованного подземелья памяти выползают картины, от которых храбрец просыпается в ледяной испарине.
У Фандорина было три повторяющихся кошмара, который преследовали его год за годом: оторванная рука с обручальным кольцом; разделенное надвое девичье лицо – одна половина ангельски-белая, другая дьявольски-черная; и еще один сон, более позднего происхождения, быть может, самый жуткий из всех.
Всякий раз одно и то же: сначала мутная молочная пелена – то ли снежная буря, то ли густой туман. Затем сквозь белый фон начинает проступать рябоватая поверхность, которая вскоре превращается в кусок грубой ткани. С каждым мгновением видимость делается все лучше, будто чья-то рука наводит окуляр на резкость.
На серой рогоже, каждое волоконце которой отчетливо видно, лежит тщательно спеленутый младенец. Его пухлое личико ясно и спокойно. Солнце освещает безмятежные черты, окрашивая сомкнутые реснички золотом. На кончике вздернутого носика лежит и не тает красивая пушистая снежинка. Эраст Петрович тянет руку, чтоб ее смахнуть, и тут из крошечной ноздри выползает жирный белый червь…
Здесь неизменно следовало судорожное пробуждение, и дрожащие пальцы никак не могли нащупать на столике спички.
Фандорин садился на кровати, закуривал и изгонял Эфиальта, демона скверных снов, единственно возможным способом: заставлял себя вспомнить, как все было на самом деле.
Смотрел на тлеющий в темноте кончик сигары, но видел не красный огонек, а белую реку, серебряный лес по ее берегам, черные комья мерзлой земли, из-под которой тихо-тихо доносится ангельское пение…
Успокоиться и заснуть получалось лишь под утро, да и то не всегда.
Начиналось все мирно, даже уныло.
Свой сорок первый день рождения Эраст Петрович встретил в полном одиночестве. Сидел в купе курьерского поезда, смотрел в окно, за которым ничего не было, полное отсутствие какого-либо пейзажа – лишь голое белое поле, над ним такое же белое небо. Россия, январь. Рисуй по этому загрунтованному холсту что хочешь, все пургой заметет, ни черта не останется.