Маса, зажатый в самый угол саней упитанным отцом Викентием, не выдержал и сказал по-японски:
– Садитесь на мое место, господин. Я разомну ноги. – И проворно вылез, отретировался назад, ко вторым саням.
Комментарий священника был таков:
– Не выдержало ухо басурманово благочестивой речи. Тоже еще и об этом задуматься вам не мешало бы. Если нехристю слова мои поперек сердца, значит, они и черту не угодны. А сие, согласно законам логики, означает, что они угодны Господу. Вот и рассудите как умный человек: коли мои слова богоугодны, так, стало быть, в них истина… Я вижу в вашем взоре сомнение?
– Нет-нет. Мне просто нужно сказать два слова г-господину Кохановскому, – пробормотал Эраст Петрович и тоже отстал, прибился к задним саням.
Там, оказывается, тоже говорили о божественном.
– Красота-то, красота какая! – восхищался дьякон. – Как это люди есть, кто в Бога не верует? Видал я на картинках творения прославленных художников. Отменно хороши – нечего сказать. Но что их творения, хоть бы даже самого господина Айвазовского, против вот этого? – обвел он рукой берега, реку, небо. – Как лужица малая против океана!
– Это верно, это вы замечательно верно сказали! – признал Кохановский.
– То-то что верно. – И Варнава запел звонким дискантом 23-ий псалом. – «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и все живущие на ней! Той на морях основал ю есть и на реках уготовал ю есть!»
Маса припустил обратно к первым саням. От поспешности и непривычки к валенкам споткнулся, еле удержался на ногах, и дьякон, оборвав пение, заливисто расхохотался – так развеселил его неуклюжий инородец.
Вдали, над высоким берегом, показались дома деревни Денисьево: большущие, с крошечными резными оконцами. Из труб к небу тянулись белые столбы дыма.
Внезапно передние сани остановились – возница резко натянул поводья.
– Кохановский, слышите? – крикнул Лев Сократович, приподнявшись на облучке. – Собаки воют. Странно.
И действительно, по всей деревне, словно сговорившись, выли псы. Никаких других звуков не было: ни голосов, ни шума работы – лишь унылый, безутешный хор собачьей тоски.
– Что у них там стряслось? – недоуменно спросил Крыжов, трогая с места. – Померли, что ли?
Нет, не померли.
Когда сани подкатили к околице, из ближнего дома выскочила старуха и, мелко семеня, побежала куда-то по улице. На приезжих не оглянулась, что для жительницы захолустной деревни было удивительно.
Лев Сократович окликнул ее:
– Эй, старая!
Но бабка не остановилась.
Тогда Кохановский соскочил с облучка, бросился вдогонку.
– Почтеннейшая! Мы из уезда, по поводу переписи! Где бы найти старосту?
При слове «перепись» старуха наконец обернулась, и стало видно, что ее лицо искажено то ли горем, то ли страхом. Она перекрестилась двумя пальцами, громко пробормотала: «Тьфу на тебя!» и, не ответив, юркнула за угол ближайшего дома.
– Что за черт, – растерянно пролепетал Алоизий Степанович.
Фандорин с интересом рассматривал поселение.
Староверческая деревня была очень мало похожа на обычные, среднерусские. Во-первых, впечатлял размер построек. Даже зажиточные крестьянские семейства где-нибудь на Рязанщине или Орловщине не имеют таких домов: высоченных, в два – два с половиной этажа, с десятком окон по фасаду, а на некоторых поверху еще и резные балкончики. Во-вторых, совсем не было заборов. Сосед от соседа здесь не отгораживался. А больше всего поражала опрятность и ухоженность. Ни покосившихся крыш, ни куч мусора, ни кривых сарайчиков. Все добротное, крепкое, аккуратное. Из-за затянувшейся оттепели снег на улице почти всюду потаял, но раскисшая грязь была присыпана желтым песком, и полозья скрипеть скрипели, но не вязли, не застревали. Ближе к центру дома стали еще лучше – на каменном подклете, с кружевными занавесками на окнах.
– Почему эта деревня такая богатая, господин? – спросил Маса.
– Потому что здесь никогда не было помещиков. Кроме того, приверженцы этой веры не пьют водки и много работают.
Японец одобрил:
– Хорошая вера. Похожа на секту Нитирэн. Такая же дисциплинированная. Смотрите – все собрались на площади. Наверное, какой-нибудь священный праздник.
Эраст Петрович повернул голову и, действительно, увидел впереди подобие небольшой площади, на которой густо стоял народ. Все столпились перед домом с червленой крышей и нарядно проолифенными стенами. Сквозь тихий гул мужских голосов пробивались бабьи причитания и плач.
– Фуражки понаехали, – объявил Крыжов, встав на облучок и глядя поверх голов. – Стряслось у них тут что-то. А ну, блюстители веры! – крикнул он на задних. – Расступись! Дорогу начальству!
В толпе заоборачивались. Увидели городских людей, попа в черной рясе и быстро, словно боясь запачкаться, шарахнулись в стороны. Открылся проход, по которому вылезшее из саней «начальство» двинулось вперед.
У деревенских на лицах появилось одинаковое выражение – смесь настороженности и брезгливости. Когда отец Викентий, важно переваливавшийся с боку на бок, задел рукавом рясы белобрысого мальчонку, мать подхватила малыша и прижала к себе.
Наконец, пробились к дому.
Обособленно от всех, словно по ту сторону невидимого барьера, стояла небольшая группа людей: двое в форме и еще двое одетых по-городскому.
– Это наш исправник, – на ходу пояснил Эрасту Петровичу статистик, показывая на мужчину, вытиравшего платком распаренную лысину. – А в черной шинели – Лебедев, следователь. Раз приехал в Денисьево – значит, преступление, и нешуточное… Приветствую вас, Христофор Иванович! Что здесь такое?
Следователь оглянулся.
– Алоизий Степанович? По переписным делам пожаловали? Ох, не ко времени.
– Да в чем дело?
Казенные люди поздоровались с председателем за руку, к священнику подошли под благословение, Эрасту Петровичу вежливо кивнули, но и только – похоже, им сейчас было не до представлений. Двое штатских сосредоточенно что-то обсуждали вполголоса, на вновьприбывших едва посмотрели.
Куда-то исчез Лев Сократович. Только что был рядом, и будто сквозь землю провалился. Фандорин оглянулся, но и в толпе Крыжова не углядел.
– Выкинули фортель раскольнички, – злым тоном начал рассказывать следователь Лебедев. – Целая семья заживо в землю закопалась. Муж, жена, младенец восьми месяцев… Будет теперь шуму! А еще называем себя просвещенной страной. Позор на всю Европу!
– Как закопалась? – охнул Кохановский. – Неужто из-за переписи!?
– Разумеется. Напугались, болваны. Откапываем вот. Один труп уже достали…
Дьякон Варнава всхлипнул и перекрестился. У благочинного же известие вызвало странную реакцию: он причмокнул толстыми красными губами, азартно раздул ноздри и, попятившись, скрылся в толпе, только высокая фиолетовая камилавка закачалась над головами.
Но поведение священника сейчас занимало Фандорина меньше всего. До двадцатого века оставалось три года, а здесь, на северо-востоке европейского континента кто-то живьем лег в могилу, испугавшись переписи! Слухи слухами, вот ведь и Крыжов предупреждал, но поверить, что такое произойдет на самом деле, было невозможно.
– Может быть, есть какая-то иная п-причина? – спросил он у следователя.
Тот лишь рукой махнул.
– Какая еще «иная»! Сверху над миной записочка лежала. Можете ознакомиться. – И вынул из портфеля аккуратно сложенный листок.