Председатель по-бабьи подпёр щеку, повздыхал и лишь после этого продолжил свою скорбную повесть.
– Под конец лета, как трава внизу загрубеет, мы овечек на горных террасах пасём. Тамошняя земля тоже наша, законная. Так и в агрименте записано. Хорошее место, от обрыва оградой защищено. Вдруг ночью – трах-бах! – пальба. Да такая, будто война началась. Мы перепугались, по домам заперлись. Прибегает пастушок, Харитоша. Трясётся весь. Говорит, налетели из темноты конные, на лицах чёрные платки, и давай стрелять – насилу он ноги унёс… Утром, набравшись храбрости, поднимаемся – все овцы перебитые лежат. Только трёх ягнят недосчитались – разбойники с собой забрали. А остальных, значит, ни для чего, из одного озорства порешили. Сто двадцать голов! – Кузьма Кузьмич чуть не всхлипнул. – И знак оставили: череп на палке. Мол, сюда больше не суйтесь, не то убьём… Дальше – хуже. Мало им горной террасы, позарились на поле, где у нас овёс. Теперь уж среди бела дня, человек пять нагрянули, при оружии, рожи чёрными платками закрыты. Подожгли овёс, уже совсем созревший. Скирды спалили. Ригу, которая поблизости стояла, тоже. И опять палку с черепом воткнули. Овёс – ладно. Но дальше уже ручей, а это вода, скот поить. Женщины боятся бельё стирать. А главное, теперь что? Если ганфайтеры эти ещё дальше границу передвинут, нам совсем пропадай.
– К-кто? – спросил Фандорин про незнакомое слово.
– Ганфайтеры. Самые скверные людишки из всех американцев. Душегубы, по-нашему. Чуть что, палят во все стороны из ружей и пистолетов… Мы уж и маршалу, исправнику здешнему, жаловались, и в губернию писали. Всё пустое. Один лишь Маврикий Христофорович обнадёжил. Пришлю, сказал, хорошего русского человека. Он разберётся.
Луков посмотрел на Эраста Петровича с надеждой, искательно сказал:
– Желательно бы, конечно, чтоб вы без вайоленса и крови как-нибудь управились. Но если по-мирному не получится, мы вас не осудим.
– С-спасибо, – скучающе кивнул Фандорин. Дело по-прежнему казалось ему не стоящим выеденного яйца.
Вдруг Кузьма Кузьмич забеспокоился:
– Постойте, да вы же один. А разбойников этих много. Вам с ними не справиться!
– Я не один, – успокоил его Эраст Петрович.
Двери салуна качнулись, впустив человека в надвинутой на глаза шляпе, при двух револьверах и с потухшей сигарой во рту. Кажется, это был тот самый, что давеча сидел на крыльце «Генерального магазина».
Обернувшись на вошедшего, один из игроков (не сюртучник, а клетчатый), дружелюбно пробасил:
– Привет, Мел. Ты где пропадал? Уезжал, что ли?
Спросил и спросил, ничего особенного. Но тот, кого назвали Мелом, проскрипел, не вынимая изо рта окурка:
– Задаёшь много вопросов, Радди. Любопытство вредно для жизни.
Радди залился краской, рванулся со стула и сделал странное движение правой рукой – будто хотел почесать себе бедро, но обидчик взглянул на него, и игрок, шмыгнув носом, сел обратно.
Фандорин был озадачен. Во-первых, непонятной агрессивностью вошедшего, а во-вторых, робостью мистера Радди, который производил впечатление человека, вполне способного за себя постоять. Ручища, сжимавшая карты, была размером с небольшую дыню.
Грубиян лениво дошёл до стойки, кинул на неё свою шляпу и молча ткнул пальцем в одну из бутылок. Получив заказ, немедленно отхлебнул из горлышка. Сел на стул.
Игроки молча наблюдали за ним. Потом шулер с тонкими, в нитку, усиками нетерпеливо спросил:
– Джентльмены, мы играем или нет? Удваиваю.
Игра возобновилась.
– Это мистер Мелвин Скотт, – шёпотом пояснил Кузьма Кузьмич. – Говорящая фамилия – скотина скотиной. Бывший аутло, грабитель с большой дороги. А потом получил пардон от губернатора и стал работать на эйдженси Пинкертона. Здесь это обычное дело. Среди шерифов, маршалов и «пинков» (это пинкертоновские агенты) полным-полно уголовных. Страшный человек. Но приходится иметь с ним дело. Ему принадлежит единственная в городе лавка.
Услышав про эйдженси, Фандорин пригляделся к Мелвину Скотту повнимательней. Записка от Роберта Пинкертона, которой, возможно, ещё придётся воспользоваться, стало быть, адресована этому человеку.
Лицо цвета выжженной земли. Волосы цвета высохшей травы. Рот как трещина. Глаза прищурены. Куда смотрят, непонятно. Без сюртука, в одном жилете, причём из кармашка свисает массивная золотая цепочка от часов. Примечательная деталь: несмотря на тёплую погоду руки в чёрных перчатках, хорошей тонкой кожи. Серьёзный господин, сразу видно.