Голос Нормана доносился до Фрэнсис через полуоткрытую дверь ванной, заглушая журчание бегущей из крана воды. Фрэнсис услышала жужжание его электробритвы и была рада прекращению разговора: это позволило ей остаться наедине со своими мыслями – надоело слушать разглагольствования мужа. Сейчас ее совсем не волнует его выборная кампания, его победа, то, что завтра напишут в газетах. Все это казалось Фрэнсис таким незначительным…
– Все статьи в газетах сегодня были о налогах, это хорошо. Даже когда „Гардиан" говорит, что мы поднимем их, это напоминает людям, что, в первую очередь, мы вмешаемся в эту проблему…
Норман вышел из ванной, уже переодевшись в пижаму, и продолжал говорить. Слегка повернувшись в его сторону, Фрэнсис увидела отражение мужа в зеркале. Внезапно она начала задыхаться от всего того, что произошло с ней за последние десять дней. В течение десяти лет в ней росло чувство вины, медленно скапливающееся в ее душе, словно песок, бегущий на дно песочных часов. Она никогда не любила Нормана, или, по крайней мере, не будет любить его в будущем, но это не было связано с приездом Диего. Фрэнсис понимала это даже тогда, когда их семейная жизнь стала приниматься за эталон. Однако сочетание благодарности, обеспеченности, любви Нормана к ней и их общей любви к Питеру, казалось, заполняло эту пустоту.
– Шотландия выглядит немного… Что случилось? Почему ты плачешь? – удивленно спросил Норман.
– Это новый крем для глаз, – неубедительно ответила Фрэнсис. – Говорят, что он творит просто чудеса с ножей, но это очень больно.
– Тебе нет нужды им пользоваться, дорогая. Ты восхитительна и без этих глупостей.
– Ну что ты говоришь!
Норман удивленно посмотрел на жену.
– А почему я должен говорить иначе? – спросил он. Фрэнсис встала с кровати, подошла к мужу и обняла его.
– Люби меня. Люби… – прошептала она и нежно поцеловала его в губы, желая отбросить чувство вины и воспоминания. Ее рука начала расстегивать пуговицы на его пижаме, одну за другой, а ее пальцы гладили его грудь и, когда коснулись талии, развязали шнурок его пижамных брюк…
– Боже мой, Питер решит, что попал в какой-то другой дом, когда вернется, – воскликнул Норман, входя в спальню сына.
В течение двух часов Фрэнсис разбирала шкафы и полки: одежда, книги, электронные игры были аккуратно разложены по своим местам. Когда она начала заниматься уборкой, было еще темно, а сейчас из окна лился яркий утренний свет.
– Я думал, ты внизу, но Евгения сказала, что не видела тебя. Зачем ты так рано встала? – спросил Норман.
– Я проснулась и поняла, что больше не смогу заснуть, – объяснила Фрэнсис. – Ты уже завтракал?
– Да. Я перекусил. Сегодня утром в министерстве совещание, а после обеда я еду в Свентон. Всю следующую неделю я свободен. Почему бы тебе не поехать со мной?
– Я бы с удовольствием, но не могу бросить работу. Миранда, когда остается одна, становится беспомощной. Я приеду в субботу утром, – объяснила Фрэнсис, спускаясь вниз вслед за Норманом.
– Ты свободна завтра вечером? У меня обед с Джефом и еще несколькими представителями ассоциации, и я рассчитываю на тебя. Ну почему ты хочешь приехать лишь в субботу? Я не люблю быть один.
– Потому что в пятницу вечером я забираю Питера из школы и сначала мы должны заехать сюда. Ему нужен новый спортивный костюм, да к тому же школьные брюки стали коротки. В магазин мы сможем сходить только в субботу утром. – По крайней мере, это объяснение было правдой.
Норман открыл входную дверь.
– Жаль, что ты не сможешь, – сказал он. Поцелуй Нормана на прощание был более пылким, чем обычно, хотя, возможно, это Фрэнсис лишь показалось. Чувство вины ужалило ее, подобно скорпиону, – невидимое, но существующее: она могла бы поехать с Норманом, если бы не Диего. Но, с другой стороны, Фрэнсис являла собой сейчас прекрасный образец жены, провожающей своего мужа на работу у порога дома. Это почти заставило ее поверить, что жизнь снова может войти в обычное русло.
Часом позже Фрэнсис стояла в холле и надевала пальто, когда раздался звонок в дверь.
– Миссис Фрэнсис Феллоус? – спросил мальчик-посыльный, державший в руках огромную коробку, обернутую бумагой. – Примите, пожалуйста.
Фрэнсис закрыла за мальчиком дверь и разорвала бумагу. Внутри был небольшой букет лилий и конверт. Короткое послание, вложенное в конверт, гласило: квартира № 5, Ремингтон-Хаус, Керзон-стрит. Среда, 4 часа.
Жизнь снова может войти в обычное русло после ее встречи с Диего. Другого выбора нет, и Фрэнсис старалась не думать о том, на какое унижение идет.
– Новое платье! Очень сексуально, – сказала Миранда, снимая пальто.
„Сексуально" было ее любимым словечком, которое она употребляла в отношении всего, что ей нравилось. Но сейчас это прозвучало для Фрэнсис как обвинение.
– О, это, – ответила она небрежно. – Я купила его на распродаже у Джозефа. Мне показалось, оно подойдет для офиса.
– Оно восхитительно облегает все нужные места, – продолжала комментировать Миранда.
Фрэнсис с раздражением оглядела свое свободное древесно-серое вязаное платье. Одеваясь сегодня утром, она пыталась отбросить всю ту одежду, которая, по ее мнению, чересчур шла ей или, она помнила его вкус, могла понравиться Диего.
– Пожалуйста, возьми блокнот, Миранда. Нам нужно сделать несколько записей, – быстро сказала Фрэнсис.
Она взяла первое письмо из стопки на своем столе и начала диктовать.
– …И я была бы очень благодарна, если бы вы могли подтвердить в письменном виде, что условия приемлемы…
Внезапно перед ее глазами возник образ Диего: его обнаженная грудь, его загорелая кожа, которая ниже талии переходит в нежно-белую, его рука, касающаяся ее тела.
– …В случае аннулирования необходимо предупредить нас за три недели… – продолжала она, безуспешно пытаясь отогнать образ, возникший в ее памяти.
– Подожди. Слишком быстро, – пожаловалась Миранда, ее карандаш отчаянно бегал по блокноту.
В половине четвертого Фрэнсис встала со своего рабочего места и надела пальто.
– Я не вернусь после обеда, – сказала она Миранде. – У меня назначен прием у зубного.
– О, бедненькая. Я надеюсь, это не будет слишком больно, – закудахтала Миранда и взглянула на дневник на столе. – Ты не внесла этот прием в свои записи. Странно.
Фрэнсис очень удивилась бы, если бы Миранда что-нибудь заподозрила.
– Я забыла. Я записалась на прием еще неделю назад, а звонила из дома, – ответила она и, открыв свою сумочку, достала пудреницу и помаду. Через минуту, покончив с легким макияжем, Фрэнсис захлопнула сумку.
– Увидимся завтра, – бросила она и стремительно вышла из комнаты, не дожидаясь, пока Миранда придумает еще какие-нибудь вопросы.
Выйдя из здания, Фрэнсис окинула взглядом улицу в поисках такси и заметила одно, направляющееся в ее сторону. Она хотела уже поднять руку, но, подумав о возможности нарваться на какого-нибудь болтливого таксиста, который замучает ее своими разговорами, передумала. Еще хуже, если он узнает ее. „Представляете, я вез жену Нормана Феллоуса, ну, знаете, того парня, министра, кажется… – будет позже рассказывать он своим знакомым. – Я отвез ее к одному из домов на Керзон-стрит, вы знаете, где это…" Это было маловероятно, но лучше соблюдать осторожность.
Фрэнсис надела темные очки и пошла по направлению к метро.
Здание, выстроенное из серого камня, сливалось по цвету с кирпичным забором, окружавшим его; на отполированной до серебряного блеска латунной табличке на двери из черного дерева была надпись: „Ремингтон-Хаус". Фрэнсис сделала несколько коротких шагов по направлению ко входу. Она еще могла уйти. Она могла уйти, но вместо этого нажала на кнопку с цифрой „5". Дверь мгновенно открылась, и Фрэнсис нерешительно вошла внутрь. Она была не в состоянии идти на сговор с Диего или противоречить ему, но все эти сложные чувства были легче переносимы, чем дрожь от ощущения вины, мурашками бегущая по коже.