Тот внимательно рассмотрел фотографию чаши, изготовленной из обожженной глины, с шершавой коричневой поверхностью, украшенной живописными изображениями скачущих лошадей и батальных сцен. Затем принялся читать статью. Мэй ела изюм и запивала чаем. Над катком из динамиков разносилась песня в исполнении группы «Карпентерс».
— Продана за шестьдесят тысяч американских долларов! — пробормотал Пу Янь, ни к кому не обращаясь. — В юанях это больше полумиллиона! — Он кивнул, словно мысленно взял данный факт на заметку. — Я слышал об этой ритуальной чаше! Знаете, я на досуге занимаюсь оценкой антиквариата. А мы, специалисты-оценщики, живем в своем тесном мирке. — Он вернул Мэй газетную вырезку. — Кажется, она была продана какому-то перекупщику на улице Люличан. Потом, полагаю, ее контрабандным путем вывезли в Гонконг. Это мог сделать либо сам перекупщик, либо его подельник. Торговля и вывоз за границу предметов национального достояния являются уголовным преступлением, наказуемым лишением свободы сроком до тридцати лет! Но люди все равно не оставляют это занятие, настолько оно выгодное.
— Сколько, по-вашему, первоначально заплатил перекупщик за чашу?
— Думаю, от тридцати пяти до сорока тысяч юаней. Для китайца, особенно из глубинки, это огромные деньги.
— Вы знаете имя перекупщика?
— Нет, но докопаться до него можно. Хотя люди скрытные и неразговорчивые, все имеет свою цену, особенно в наши дни. Ага! — Глаза Пу Яня радостно засветились. Он помахал рукой. — Вот и моя внучка!
Мэй обернулась. Через кафе неуверенно шагала девочка в розовом. Она раскраснелась и запыхалась от долгого катания. Увидев деда, девочка бегом бросилась в его распростертые объятия, и хвостик у нее на затылке весело запрыгал.
— Хун Хун, это госпожа Ван, я тебе о ней говорил!
Хун Хун посмотрела на Мэй широко раскрытыми глазами.
— Хочешь кокосового молока? — негромко спросил Пу Янь внучку, наклонившись к ее уху. Хвостик на затылке утвердительно скакнул.
Пу Янь жестом остановил проходящую мимо официантку, сделал заказ и посадил Хун Хун рядом с собой.
— Как вы познакомились с почтенным Чэнем? — поинтересовался Пу Янь, закончив хлопотать вокруг внучки.
— Дядя Чэнь и моя мама дружат еще с тех пор, когда жили по соседству в Шанхае и ходили в одну школу, — пояснила Мэй. — А вы откуда знаете дядю Чэня?
— Разве он вам не говорил?
— Нет.
Пу Янь выпрямился и отодвинул в сторону пустую чашку, будто готовился рассказать длинную историю. Для Мэй не было секретом, что люди старшего поколения любят вспоминать прошлое.
— Нас с Чэнь Цзитянем познакомили овцы! — произнес он без тени улыбки.
— Как это?
— Вы хоть раз бывали во Внутренней Монголии?
— Нет, — ответила Мэй. — Но хотела бы когда-нибудь съездить туда.
— Обязательно съездите! Очаровательные края, правда, довольно безлюдные, зато для души отдых. Я очутился там в период «культурной революции». По указанию председателя Мао меня в числе других «протухших интеллигентов», как нас тогда называли, сослали в трудовой лагерь «реформироваться» посредством физической работы.
Прежде я представлял себе Внутреннюю Монголию в виде этакого идиллического пейзажа — зеленые луга, испещренные белыми овечками, голубой небосвод, тихие летние дни, воздух, насыщенный запахами лаванды и одуванчиков… Но я сильно ошибался. Жизнь там не сахар. Большую часть Внутренней Монголии занимает бесплодная пустыня Гоби.
Зимы там долгие и суровые, коротким летом стоит нестерпимая жара, весной и осенью бушуют песчаные бури. Ко всему прочему кормили нас только бараниной — жареной, тушеной, отварной. Наша столовка насквозь пропахла мясом.
Однако мне нравилось пасти овец. Я всегда отгонял отару на выпас получше, а пока овцы щипали траву, оставался наедине с бескрайними просторами. Вдали от лагеря, от людской суеты душа моя обретала покой. Меня всегда сопровождал старый вонючий пес по кличке Кабысдох. Он очень любил мое общество, валялся у меня в ногах и испускал кишечные газы. Но я его тоже любил.
Однажды я погнал своих овец на новое пастбище, о котором мне рассказали накануне. К полудню добрался до места. Светило яркое солнце. По небу мчались огромные редкие облака, похожие на воздушные локомотивы. Овцы разбрелись по лугу, а я улегся на траву.
Знаете, как чувствуешь себя в бескрайней степи? Будто ты один посреди океана. Куда ни кинешь взгляд — только дикая, необжитая равнина. В этой умопомрачительной бесконечности немудрено забыть, кто ты и что ты. Да, степь так воздействует на сознание, что теряешь ощущение собственного Я, превращаешься в каплю, растворенную в призрачном подобии существования.