— А я изменилась? — спросила Мэй, наклонив голову набок, и почувствовала, как волосами слегка коснулась рубашки Япина.
— Пока не понял. Но точно знаю, что я изменился.
Откуда-то прилетел воробышек и бодро затопал по скамье своими спичечными темными лапками.
— Я не уверена, что люди действительно меняются со временем, — сказала Мэй. — Думаю, на самом деле меняется не сам человек, а его понимание мира. Помнишь, в молодости мы часто говорили «навсегда»? Если полюбили, то навсегда, память о друзьях — тоже навсегда. И все это совершенно искренне, от души. В молодости вообще гораздо труднее лгать. Только вот нашему сознанию было совершенно недоступно истинное значение слова «навсегда». Ну, слово и слово, все так говорят, и мы тоже; оно просто существует, как дождь или ветер, как нечто общепринятое и общедоступное.
Япин слушал Мэй, обратив на нее пристальный взгляд.
— Но теперь я видела это «навсегда» собственными глазами, и поверь мне, нет в нем ни красоты, ни благородства. «Навсегда» означает самую страшную, горькую беду. Когда я в больнице смотрела на умирающую маму, то чувствовала, как приближается «навсегда». Оно придвинулось вплотную, так что его можно было пощупать! Умирая, человек перестает быть, исчезает. «Навсегда» — это смерть, окончательная и необратимая, и если она наступила, ее уже не обжалуешь и не отменишь. «Навсегда» — это конец всякой возможности исправить причиненное зло и раскаяться, чтобы заслужить прощение.
Я смотрела, как жизнь ускользает от моей матери, и почувствовала, что тоже лишаюсь чего-то. Ты все знаешь про нас с мамой. Она растила меня и сестру в одиночку, ей никто не помогал. Горя нахлебались досыта. Жили во времянках, часто впроголодь. Постоянно не хватало денег, даже в школу ходили в старом тряпье.
Мэй замолчала и окинула невидящим взглядом безлюдный, залитый солнцем стадион. На несколько секунд память унесла ее в далекое прошлое.
— Когда я вспоминаю все это, мне становится нестерпимо грустно, главным образом потому, что, как ты, вероятно, помнишь, мои отношения с матерью оставляли желать лучшего. И вот страшная болезнь грозит забрать ее у меня, а я лишь теперь поняла, как мало знаю о моей маме и как много хочу сказать ей.
Всякий раз, глядя на первый луч восходящего солнца, только что появившийся зеленый листок или распустившийся бутон, я думаю: «Ведь мама может никогда больше не увидеть этого! И завтра, в грядущем году, все повторится — и восход, и листья, и цветы, — жизнь обновится сама собой, будто забыв о прошлом. Мир продолжит свое существование, и я тоже буду жить, а она — нет!»
Мэй замолчала. Она уже не помнила, к чему вела разговор. Да это и не имело значения. Ей вдруг стало понятно, почему, куда бы ни направлялась, где бы ни находилась она, повсюду видит свою мать — то в парке на бульваре, то утром на рынке, отчего ей постоянно мерещится, будто, повернув за угол на узкой, извилистой пекинской улочке, она встречает ее полные одиночества глаза.
Где-то неожиданно завыла сирена, потом, удаляясь, постепенно стихла, словно канув в небытие.
— Ты по-настоящему любишь свою мать, правда? — спросил Япин. Голос Мэй звучал для него, как музыка ветра в степи, как песнь любви по дороге домой — чище и нежнее, чем в сновидениях.
— Кажется, да. Впрочем, не знаю. Возможно, правильно назвать любовью то, что я чувствую, но мне не хотелось бы употреблять это слово. Для меня это естественное состояние, так и должно быть. У меня просто нет выбора. Мать для меня как свет маяка: даже если я далеко от нее, все равно нахожу в темноте спасительный лучик и возвращаюсь в родную гавань.
— А что будете тобой, если лучик погаснет?
— Ты хочешь сказать, если мама умрет? Не знаю. Я научилась выживать в тяжелые времена — во всяком случае, хочу верить, что научилась. Мне уже не раз приходилось переносить удары судьбы — когда ты женился и когда меня вынудили уйти из министерства, — но я справилась. Правда, этот случай не похож на предыдущие.
Мэй заметила, как меж бровей Япина залегла озадаченная морщинка.
— Полагаю, мне следует объяснить, почему я оставила прежнюю работу?
— Я хотел бы понять, — кивнул он.
— Моя должность в министерстве общественной безопасности называлась «персональный помощник начальника отдела по связям с общественностью». Работа интересная, престижная и, надо прямо сказать, непыльная. В мои обязанности входило передавать приказы и запросы в местные отделения и наблюдать за проведением громких дел и показательных расследований. Ну, еще участвовала в приеме иностранных делегаций и сидела вместе с начальником на министерских и даже правительственных совещаниях.