Сон шумно выдохнул и забарабанил по столу пальцами-сосисками.
– Разумеется, законы не принимаются по воле магии или по одному моему желанию, – улыбнулся он. – Его придется провести через Королевский совет, а для этого понадобится поддержка всех его членов, связанных с Равнинным кланом, и почти всех независимых.
– Значит, я правильно поступил, – ответил Лан с такой же многозначительной улыбкой, – что пришел к тому человеку, который давно и крепко дружит с нашим кланом. К человеку, чье влияние поможет всего этого добиться.
Канцлер хмыкнул и отмахнулся, но вид у него был довольный. Прежде чем заняться политикой, Сон Томаро был богатым Фонарщиком Равнинного клана. Теперь семейным текстильным бизнесом занимались его дочери и до сих пор вовремя платили клану положенную дань. Сон был самым высокопоставленным человеком Равнинных в правительстве, все это знали. Почти все члены Совета и персонал в Зале Мудрости были связаны с тем или иным кланом. Скажем, казначей Совета, в кабинете дальше по коридору, – известный представитель Горных.
Золоту и нефриту вместе не бывать, сказал Лану отец больше двадцати пяти лет назад. Но эта аксиома оказалась не настолько простой. После войны Зеленые Кости, следуя примеру Коула Сена и Айта Ю, в полном согласии с айшо избегали политики и занимались частными делами. Но навсегда вышли из тени. Они больше не скрывались и не тренировались в горах, а открыто жили в городах, за чье освобождение сражались. В послевоенные годы неразберихи и бума простые люди по-прежнему смотрели на них как на защитников и покровителей, как и много десятилетий под игом иностранного правления, и кланы дали им это.
Тайная сеть сторонников, Фонарщики, стали проводниками в мире бизнеса, а не войны. С помощью своего влияния кланы раздавали назначения и контракты товарищам и верным союзникам по временам оккупации. Те, кого шотарцы клеймили как преступников, стали на острове правящим классом. И хотя формально кланы не входили в правительство Кекона, они были настолько тесно с ним связаны, что стали практически неразделимы.
Вот почему, придя на встречу, Лан не сомневался в ее исходе – Сон Томаро поступит так, как просит Лан. Все дело в том, насколько быстро, насколько энергично, и во что это обойдется. И вот канцлер откинулся на спинку кресла и сказал с отрепетированным дружелюбием высокопоставленного чиновника:
– Коул-цзен, вы же меня знаете. Я хочу для страны только лучшего и согласен с вами на все сто процентов. Здесь у нас нет расхождений. Но я предвижу, что будет довольно трудно получить необходимые голоса. Как бы ни были члены Совета лояльны клану, некоторые побоятся открыто поддержать предложение, явно проистекающее от поступков Горных. Куда проще было бы получить поддержку, если бы клан дал понять, что готов сделать другие значительные шаги в интересах общества.
– Разве мы не согласились в том, что принятие этого закона – само по себе огромный шаг в интересах общества?
Конечно, Лан предвидел, что Сон чего-то потребует, но все равно его это раздражало. Канцлеру стоило бы понять, что защита КНА от контроля одним кланом – это его гражданский долг, вне зависимости от того, согласится ли Равнинный клан с его просьбами. Но привычки Фонарщика так просто не вытравить.
– Конечно, конечно, – дружелюбно согласился Сон, – но обывателям нужно получить и кое-что еще, причем побыстрее и более вещественное. К примеру, более слаженную работу городского порта. Как вы наверняка знаете, несколько месяцев назад в Доках была забастовка рабочих, нанесшая городу урон. Моя семья и некоторые другие просили помощи у Штыря Равнинного клана, но, увы, не получили ее.
– Решения Штыря – это его дело, – заявил Лан, – а в этом конкретном случае я с ним полностью согласен.
Семья Сона и другие Фонарщики просили Хило послать людей, чтобы запугать лидеров профсоюза и сорвать их митинги, избить людей, если понадобится, и заставить вернуться к работе. «Да за кого они нас принимают? За наемных громил?» – огрызнулся тогда Хило. Докеры тоже были людьми клана. Лидеры профсоюза платили дань. Тогда поведение брата произвело впечатление на Лана. Хило с легкостью прибегал к насилию, но, по крайней мере, понимал, когда его следует применить, и знал, что не стоит позволять Фонарщикам думать, будто они могут просить чего угодно.