Он не солгал ни единым словом. Подобной грубой роскоши не водилось ни в Белогороде, ни в Гориславле, ни в лежащей за краем мира величавой Москве. Выстроил Агирлан сам эти палаты или всего лишь разрисовал то, что нашёл в древнем Саборане?
– Благословенный владыка вопрошает, из каких краёв родом почтенный гость и каковы там обычаи.
Яр поспешно приладил ещё клочок лжи к уже сооружённой громаде.
– Живу в Ильгоде, а сам с Медвежьего берега, – небрежно бросил он, внимательно наблюдая за Агирланом. Лицо владыки оставалось бесстрастным; прочитать хоть что-то в резких, будто в камне высеченных чертах было невозможно. – Наш обычай прост и строг: кто поднимет руку на сородича, тому жить незачем.
Ответ пришёлся по душе и советнику, и его господину. Яр уже успел сообразить, что придумка вышла удачная: поморяне так и остались сами по себе, за пределами власти воинственных степняков, а значит, учтивое обращение с пленником владыке выгодно. Лишь бы при дворе не нашлось подлинных выходцев с Медвежьего берега…
– Благословенный владыка говорит, что такой обычай справедлив, – советник Каннан склонил голову, отдавая дань мудрости господина. – Народ Великой степи тоже его блюдёт. Пусть благородный Ярослав скажет, что надлежит сделать с тем, кто обратил против него клинок свой.
Он подал знак стоявшим у дверей воинам. Остро пахнущую полутьму прорезала серая полоса дневного света, разделившая павильон ровно посередине – между Яром и вельможами Саборана. Двое кахаров в зелёных одеждах втащили в комнату Власа. Гориславский сокол был бос и одет в длинную рубаху из небелёного льна, испятнанную не то грязью, не то засохшей кровью. В волосах, небрежно обрезанных под самый корень, не осталось цвета. Увидев Яра, Влас ощерил изрядно поредевшие зубы и зло сплюнул на узорчатые плиты. Один из воинов отвесил ему оплеуху.
– Нечестивец наказан за свою дерзость, – холодно пояснил Каннан, брезгливо глядя поверх Власовой головы. – Рука его не возьмётся больше за меч, а язык не скажет дурного слова.
Вот как. Люди Агирлана взяли на себя то, чем не пожелали заниматься боги. Должно, Яру следовало радоваться свершившейся мести и ненавидеть человека, который едва его не убил, но отчего-то не выходило ни то, ни другое. Как Влас не имел права его судить, так и кахары не имели права судить Власа. А кто имел?..
– Благословенный владыка отдаёт нечестивца во власть почтенного гостя, – говорил меж тем советник. Нужно его слушать; нужно понять, что хочет получить Агирлан в обмен на все эти сомнительные знаки расположения. – Храбрые воины исполнят любое повеление благородного Ярослава.
Сокол гордо вскинул голову. Во взгляде его сквозило презрение – к людям вокруг, к собственным увечьям, к любой участи, какая могла его ожидать. Желай Яр и впрямь ему отомстить, он не сумел бы придумать наказания, способного сломить этого человека. Но губить Власа нет ни желания, ни смысла. Подлинный виновник сидит в похожем на трон кресле и равнодушно ждёт, что гость станет делать с дарованной ему властью.
Ненужной властью.
– Отпустите его, – медленно проговорил Яр. – Залечите раны, дайте серебра и отвезите в Гориславль, в храм, что у Дровяного торга. Пусть живёт.
Если Каннан и изумился, то виду не подал. Пока он переговаривался с владыкой, Яр смотрел на сокола. Тот казался сбитым с толку; всё случившееся, начиная со ссоры с кахарами и до нынешнего мгновения, никак не укладывалось в его разумение. Его наказали за то, за что должны были наградить, и пощадили за то, за что должны были убить. Ни с тем, ни с другим он не мог смириться.
– Великодушие благородного Ярослава не знает предела, – произнёс наконец советник. – Сказанное будет исполнено в точности.
Он кивнул кахарам, и те выволокли Власа вон. Агирлану вряд ли понравится, что щедрый дар его был отвергнут. Леший с ним. Яр не желал становиться причиной никому не нужной смерти.
– Спроси своего владыку, зачем я ему, – велел он. Если Агирлан и сейчас уйдёт от ответа, разговаривать им не о чем.
На сей раз владыка говорил долго и размеренно, испытующе глядя Яру в лицо. Неверные отсветы пламени, колеблемого случайным сквозняком, плавили его черты, превращая человека в чудовище. Он и был чудовищем – свирепый вождь, принесший на земли Ильгоды погибель и разруху. Но если он умрёт, порождённые им беды никуда не денутся…
– Благословенный владыка, – голос Каннана чуть заметно дрогнул, – наслышан от своих верных воинов об умениях мудрого господина.