– Предлагаешь делать вид, что всё прекрасно? – ядовито уточнил Верховский. – И тогда оно всё как-нибудь само собой рассосётся?
– Да нет же! – Марина в сердцах хлопнула ладонью по одеялу. В её искренней горячности было что-то заманчиво убедительное. – Ни в коем случае! Надо здраво ко всему подходить, вот и всё. Потому и спрашиваю, чем таким тебя прокляли.
Он всерьёз задумался. Эта женщина не просто не испугалась нарисованной им сумрачной картины будущего – она всерьёз хотела помочь. И могла помочь. Лидия говорила когда-то, что там, где есть знание, нет места страху… Бездумно блуждая взглядом в извивах узора на выцветших обоях, Верховский осторожно сказал:
– Точно я не запомнил. Что-то про смерть в самый ответственный момент. И ещё… про безумие, – последнее слово далось ему с трудом. Может, эта часть уже начала сбываться – иначе какого чёрта он делает тут, с ней?..
– Так и сказано – «в самый ответственный момент»? – въедливо переспросила Марина.
– Нет. Не помню. Я должен сдохнуть перед чем-то важным, – Верховский изобразил кривую усмешку, – а всё, что я делаю, пойдёт наперекосяк. Надо сказать начальству, чтоб серьёзных поручений мне не давали.
Марина пропустила эту паршивенькую шуточку мимо ушей. Ей чрезвычайно идёт задумчивость – до той же степени, до какой смущение портит её черты, далёкие от классической правильности. По крайней мере, наедине с ним она больше ничего не стесняется.
– Ну, насчёт смерти трудно что-то предположить. Больно формулировка расплывчатая, – заявила Марина. – Надо понять, что для тебя – важное, и держать ухо востро. А насчёт безумия… Старайся следить за своими мыслями: не заходят ли куда-нибудь не туда. Сомневайся во всём. Думай, почему ты думаешь то, что думаешь. С людьми разговаривай. В одиночестве свихнуться проще, – она неуверенно улыбнулась, разом нарушив гармонию черт лица. – Нет, дело, конечно, твоё… Я не навязываюсь, не подумай…
Верховский прикрыл глаза. Свалить на неё ответственность за этот выбор – более чем соблазнительно. Пусть мысли о ней не вызывают лихорадочного восхищения, но с ней… спокойно, что ли? Да, пожалуй, так и называется это незнакомое прежде состояние. Следует заметить, вполне счастливое. Но ей-то от него одна морока. Всё равно что связывать себя со смертельно больным. Леший побери, лучше бы так и путался с Сиреной – ту хоть не жалко…
– Мне бы до сорока дожить, – усмехнулся он, не спеша размыкать веки. – Хотя из оперативников раньше попрут. Буду шиковать на пенсию по какой-нибудь инвалидности и радоваться… – он осёкся. Рассказывать о прошлом? Ей? Ну уж нет.
– Ты раньше не ныл, – заметила Марина тоном зоолога, обнаружившего странности в поведении подопытной мартышки.
Верховский возмущённо фыркнул.
– Это как ещё понимать?
– Когда тебя упырь покусал, ты только ругался так, что уши в трубочку сворачивались, – невозмутимо пояснила Марина. – А теперь чушь какую-то порешь, хотя тебе только что сказано было следить, чтобы всякая дурь в голову не лезла.
– Ты… – возмущённо начал Верховский и озадаченно замолк. Он совершенно разучился на неё злиться – а может, на деле и не умел никогда. – Удивительная, – искренне сказал он вместо того, чтобы разразиться гневной тирадой. – Серьёзно, ты ещё ни разу не поступила так, как я рассчитывал.
– Ну ещё бы. Расчёты – не твоё.
Он тихо рассмеялся и привлёк её к себе – раньше, чем успел задуматься. Рассудительность и впрямь не относилась к его немногочисленным добродетелям.
Когда будильник сердито заворчал, напоминая о скором наступлении расчётного часа, над Москвой уже растеклось тусклое зимнее утро. Марина заперлась в душе и вот уже четверть часа грелась под струями тёплой воды; несмотря на бытовую неприхотливость, она питала слабость к долгим водным процедурам. Спасаясь от зябкого сыроватого холода, Верховский поспешно влез в свитер, которому до совершеннолетия оставалось вполовину меньше уже прожитого. До памятной новогодней ночи старший лейтенант жил исключительно призванием, которое заменило ему отпавшую необходимость как-то выживать. Но вот как-то накопилось то ли возраста, то ли усталости, то ли пресыщения привычной жизнью… Будь оно хоть трижды неправильно, а Марина нужна ему. Нужнее всей своры казённых коновалов. Она права: проклятие – штука зыбкая; Витёк вон живёт со своим сколько лет, и ничего, только сердце иногда прихватывает от бурных эмоций…