– Да как, – задержанный судорожно дёрнул сутулыми плечами. – Небось и сама не поняла. Альцгеймер был у тёщи, чем дальше – тем хуже… Не лечится всё-таки старость.
Альцгеймер. Безумие. Вполне возможный, кстати, путь к исполнению наложенного тенью проклятия. А бывает нежить с таким прижизненным диагнозом? Если да, то это кошмар похуже рехнувшейся от несчастной любви чахоточной дворянки. Говоров беспокойно перебирал свои бумажки; Верховский готов был поклясться, что ему не по себе – то есть ещё больше не по себе, чем должно бы быть. Может, в неживую тёщу он и не верит, но говорить о её смерти ему неприятно. Всё-таки – не сам ли примучил?..
Но тогда его удачей было бы не привлекать к себе внимания. Нет, не сходится…
Полчаса спустя, подписывая наконец протокол, Верховский невольно задумался: что, если он сам и есть привлечённая амулетом удача? В самом деле, кто, кроме разозлённого на контрольских дармоедов старшего лейтенанта, не наплевал бы на пустяковое дело… Но, наверное, потребуется ещё одно сравнимое по мощи срабатывание чар везения, чтобы доблестные офицеры не упрятали дело в бесконечно долгий ящик.
Очень уж неприятно получается: и сомнительный артефакт, и неспокойный дом… Даже если честно проворонили – ничего хорошего.
Под самый конец смены, когда самые ретивые уже нетерпеливо подпрыгивали на местах, прилипнув взглядами к минутной стрелке, в отдел вдруг влетел чем-то крепко разозлённый Ерёменко. Пока шеф топал мимо столов к своему кабинету, Верховский лениво гадал, что такое приключилось с начальником – ровно до момента, когда тот обернулся у самой двери и не уставил сумрачный взор прямиком на него.
– Зайди, – коротко велел майор и скрылся в кабинете.
Медленно, давая шефу время остыть, Верховский поднялся из-за стола и пересёк тесный отдел. Прежний боевой товарищ, а нынче кабинетный сиделец Ерёменко уже успел устроиться на рабочем месте; рыхлым животом он прижимал к столешнице форменный тёмно-зелёный галстук. На вошедшего подчинённого он зыркнул сердито и как-то устало – мол, утомил, одни проблемы от тебя. Лучше б вовсе ничего не делал, всем было бы удобнее.
– Ну? Что там стряслось днём у охраны? – неприветливо буркнул начальник, качнув коротко стриженой головой куда-то в сторону главного входа.
Верховский пожал плечами.
– Сложно сказать. Надо стопорить юристов и заново проводить экспертизу по этому красавцу. Пусть контроль почешется.
Ерёменко, ожидавший простого и понятного ответа вроде «скрутили хулигана» или «неисправный артефакт бабахнул», заметно помрачнел.
– Контроль, значит, пусть почешется, – пробормотал он себе под нос. – Рекордсмен ты у нас. Чтоб две жалобы в один день…
– Жалобы? – возмущённо переспросил Верховский. Это на что же вторая?
– Жалобы, жалобы, – раздражённо повторил Ерёменко. – И обе, надо ж, на превышение полномочий. Чего ты в этого гражданского вцепился, а? Не знал, что ли, что контролёры вонять будут? Ты им репутацию испортишь, они тебе – жизнь!
– Так если дело требует…
– Какое, к лешему, дело! – Ерёменко в сердцах хватил кулаком по серому пластику. Бутафорский письменный прибор, увенчанный фигуркой полуобнажённой Фемиды, пугливо подпрыгнул на самом краю стола. – Ты оперативник! Дело твоё – повязать и до обезьянника дотащить! А ты что?! По спецархивам шаришься! В злачные места какие-то лазаешь леший знает зачем! Сигналки контролёрские дёргаешь, чтоб им провалиться вместе со всей грёбаной Капотней!..
Вот оно что. Стало быть, случай с Говоровым – только предлог напомнить обо всей череде прегрешений. Гражданского, небось, быстренько отпустили на все четыре стороны вместе с контрабандным кольцом и заверенными документами на подозрительный дом. Репутацию ведь беречь надо…
– Дим, тебе самому-то не интересно разве, правильно ли мы вяжем и тащим? – не удержавшись, спросил Верховский. – Если на всё плевать, так леший знает, до чего мы докатимся…
– Не «Дима», а «майор Ерёменко»! – взревел начальник. От его неосторожного движения Фемида всё-таки рухнула на пол, прибавив к громовым раскатам командного голоса неубедительный глухой стук. – Мне твои выходки вот где уже, ясно?! Все работают и работают, одному тебе больше всех надо! А мне потом огребать! – он судорожно схватил со стола пламенеющую печатью бумажонку и гневно потряс ею, словно поруганным знаменем. – Чтоб никакой больше самодеятельности! Без моего указа никуда не рыпаться! Что хоть как-то со службой… хоть краешком, хоть намёком… не трогать под страхом увольнения! И к контролю на пушечный выстрел не приближайся, пока вести себя не научишься! А до тех пор – никакого повышения, ни в звании, ни в должности! Надоело мне от начальства выслушивать, сил никаких нет!..