С головой уйдя в изучение документов, освещающих экономические проблемы разоружения и пути решения этих проблем, он сумел подавить в себе угрызения совести в отношении Шарн. Он смог забыть и свое беспокойство о ней, так как был поглощен всецело подготовкой реферата на тему — возможно ли перестроить военную промышленность на мирный лад и таким образом обеспечить работой миллионы людей, когда закроются военные заводы и фабрики, изготовляющие оружие.
Советское правительство заявило, что оно прибегнет к оружию массового уничтожения лишь в том случае, если подвергнется нападению, то есть в целях самозащиты. Оно выступает за всеобщее и полное разоружение и за контроль над ним, что означает прекращение всех видов испытаний ядерного оружия.
Как провокационны и безумны были заявления американских военных властей! Они стремились к непрекращающимся военным действиям, вместо того чтобы избегать их, охотно шли на риск новой мировой войны, которая принесла бы гибель всему человечеству. Ради чего?
Дэвиду хотелось крикнуть всем этим заокеанским поджигателям войны: «Но ведь жизнь идет вперед! Неуклонно идет, слышите вы, идиоты!»
Он смеялся про себя над самообманом тех, кто, подобно страусу, пряча голову под крыло, тешил себя пустыми иллюзиями. Их обуревало жестокое желание нажать кнопку большой термоядерной войны. Это было очевидно. В то же время Дэвид не нашел ни одного заявления со стороны советских генералов или политических деятелей, в котором выражалось бы намерение спровоцировать войну или бомбить Соединенные Штаты. Однако русские высказались с достаточной ясностью по вопросу о том, что если их народ или их союзники подвергнутся нападению со стороны США, то они дадут отпор, используя все имеющиеся в их распоряжении средства.
Летели дни, недели, месяцы, но Дэвид не замечал бег времени: он составлял сводки из собранных им материалов, стремясь доказать, что единственно разумной реакцией на политику безумных поджигателей войны является борьба за мир. Разоружение или смерть! Он утверждал, что дилемма «Быть или не быть» стоит сейчас перед всеми народами и правительствами.
Однажды, на исходе дня, когда, выйдя из библиотеки, он спускался вниз по ступенькам, распугивая голубей и рассеянно насвистывая, его догнала Шарн.
— Что случилось, Дэвид? — спросила она, задыхаясь, — Я чем-нибудь обидела вас?
— Я стараюсь опериться, — бросил он и прошел мимо.
Она смотрела ему вслед, оскорбленная, недоумевающая.
Когда неделю спустя Мифф зашла навестить его, он догадался, что ей известно о его злой выходке.
— Что стряслось с тобой, папа? — спросила Мифф, с беспокойством глядя на его осунувшееся лицо и неряшливый вид. — Ты сто лет не был у нас, и Шарн говорит, что от нее ты тоже постарался отделаться.
— Я был занят, — раздраженно ответил он.
Мифф взглянула на груду рукописей, лежавшую на шкафу возле письменного стола.
— Но это еще не причина затворяться в душной каморке, — воскликнула она, раздосадованная его скрытностью. — Нельзя жить таким отшельником!
Он не мог признаться ей, что стыдится поражения в своей одинокой борьбе с прессой и потерял надежду когда-нибудь зарабатывать на жизнь журналистикой.
— О, знаешь ли! — Его внезапно осенила идея, и он ухватился за нее, чтобы ускользнуть от смущавших его вопросов. — Я хочу написать книгу. Все это, — его взгляд обратился к отвергнутым рукописям, валявшимся на шкафу, — может быть использовано в качестве основы. Придется порядком повозиться, чтобы обработать это как следует. Но если я сумею создать что-нибудь стоящее, пожалуй, никакого времени не жаль.
Мифф слушала его с легким сомнением.
— Все равно, папа, я сильно беспокоюсь за тебя, — сказала она, смягчившись, — у меня скоро будет второй ребенок, и мне хотелось бы видеться с тобой хоть изредка.
— Детка моя, — он обнял ее, — не надо тревожиться обо мне. Я должен сам справиться со своей неудачей. А быть помехой тебе и твоему счастью я не хочу.
Вот почему, подумал он, когда она ушла, нельзя признаться ей, что у него нет надежды написать книгу, которая имела бы хоть малейший шанс быть напечатанной; признаться, что он уже исчерпал все свои средства и ему не на что жить, чтобы продолжать писать.
Дэвид знал, что Мифф сильно огорчилась бы, узнав об этом; и он не мог заставить себя занять у нее денег, так как не знал, когда сможет отдать долг. Они с Биллом купили себе домик на ее долю от денег, полученных за «Элуэру», и теперь у них масса расходов — налоги, различные выплаты и взносы, наконец — дети.