Какова бы ни была причина, он не мог дольше обманывать себя. Не оставалось никакой надежды на то, что он сможет жить литературным трудом. Что делать? Как найти работу, пусть самую скромную, лишь бы прокормиться и оплатить жилье! Вот вопрос, который надлежало серьезно обдумать; но в охватившем его унынии и смятении ума он не мог заставить себя сделать усилие и заняться поисками работы, не в силах был стряхнуть с себя сковавшее его оцепенение.
«Это нищета, — говорил себе Дэвид, блуждая по улицам, не думая о том, куда он идет и почему бредет ночью, не зная покоя и лишь смутно отдавая себе отчет в том, что с ним происходит. — Это то, что случается с человеком, когда у него нет работы. Нет надежды. Нет ничего, кроме позора и разочарования в прошлом — ив будущем».
Он сделал ставку на «здравый смысл простого человека» и пришел к выводу, что это всего лишь общераспространенное заблуждение.
Во всяком случае, он не мог найти способ преодолеть невежество и безразличие, которым прикрывается так много людей. Волна мрачного пессимизма захлестнула его. Да стоило ли спасать человеческое стадо от уничтожения, если оно само ничего не делает, чтобы спасти себя? А может быть, и правы скептики, которые говорят: «Только бомба, упавшая на их крышу, может заставить этих людей попять нависшую над ними опасность атомной войны». Но тогда будет уже слишком поздно что-нибудь предпринимать.
Нередко случалось, что он мерз от холода или промокал под дождем в своей изношенной одежде, — ему было все равно. Он был настолько истощен, что не ощущал голода, и ел только от случая к случаю, когда теплые запахи закусочной или дешевого ресторана напоминали ему о еде. Если у него в кармане оказывалась какая-то мелочь, он покупал пирожок, сандвич и стакан виски. Если же монеты не звенели, когда их искала в кармане его рука, Дэвид прогонял мысль о еде или возвращался к себе в каморку — посмотреть, не осталось ли еще что-нибудь из его скудного имущества, что можно было бы снести в ломбард.
Последней исчезла из дома его пишущая машинка. Расстаться с нею было для Дэвида гораздо труднее, чем он предполагал: словно он лишился старого и верного друга. Он отнес ее в ломбард в порыве отчаянья, когда оказалось, что у него нет другой возможности заплатить за квартиру. Вместе с машинкой исчезла последняя надежда вернуться к журналистике: ничто не поддерживало в нем больше веры в себя.
Лишившись ее успокоительного присутствия, Дэвид весь день пролежал в кровати. У него не было ни воли, ни сил бороться дальше. Нервы сдали. К концу следующего дня он заставил себя выйти, чтобы вдохнуть свежего воздуха и купить что-нибудь поесть.
Шел дождь. Шатаясь от слабости, он зашел в пивную, проглотил кружку пива и, почувствовав себя лучше, выпил вторую. Пиво ожгло пустой желудок и вызвало позыв к рвоте. Оп бросился к двери, и его вырвало над сточной канавой. Качающейся, неверной походкой побрел он в соседний парк и рухнул на траву. Оп лежал там до поздней ночи, пока полисмен, совершавший обход, не направил на него луч своего фонарика и не предупредил, что ему следует убраться отсюда, если он не хочет попасть в беду.
Стряхнув оцепенение, Дэвид нашел в себе силы пробормотать:
— Спасибо, констебль, — и с трудом поднялся на ноги. Спотыкаясь, он побрел прочь и усмехнулся про себя, потому что ему очень хотелось сказать, что он и так уже в беде по самое горло и не знает, как из нее выбраться.
Бредя под дождем, он смутно помнил, что ему надо найти, где бы поесть. Но густой мрак сомкнулся вокруг, и он не мог найти ни одной освещенной улицы, где была бы какая-нибудь лавчонка или закусочная. Усталость сломила его, он снова тяжело опустился на землю под деревом и так и остался лежать. Как долго пробыл он там, Дэвид не помнил; он лежал, пока не пришел в себя, промокнув до нитки и дрожа от озноба.
Было раннее утро; он догадался об этом потому, что резкие фабричные гудки ворвались в его сумеречное сознание, и он услышал отдаленный и все нарастающий гул и грохот движения. Ноги его одеревенели. Едва он попытался подняться, как острая боль пронизала спину. С трудом он встал на ноги, голова его болталась из стороны в сторону, как пустой шар. Он двигался почти вслепую. «Поделом мне, — подумал он со злобой, — уснул на дороге, как старый пьяница».
Только бы добраться до своей комнаты и сбросить мокрую одежду! — больше он ни о чем не мог думать. Но его скромное убежище казалось ему таким далеким, ему потребовалось так много времени, чтобы дойти до него! Он шел, с усилием передвигая ноги, спотыкаясь, хрипло дыша, и время от времени останавливался, чтобы справиться с приступами головокружения, затемняющими сознание. Добредя наконец до старого дома, выбеленного известкой, Дэвид узнал его по пронзительным крикам Перси и почувствовал огромное облегчение. Войдя в комнату, он стащил с себя мокрую от грязи одежду и повалился на кровать, натянув на себя одеяла. Его бил неудержимо озноб.