В этой суете на меня налетел Архипыч, вцепился и начал меня ощупывать, как барышник лошадь, — плечи, руки, бока. Фонарь в его руке ходил ходуном. Было от чего: рукав у меня висел клочьями, а полушубок был в бурых разводах от ворота до подола.
— Батюшка граф… Куда⁈ Куда укушен, показывайте!
— Да все нормально, отстань, старый! — бодро ответил я. — Отставить панику. Кровь не моя. По большей части волчья, немного оленьей. Моей — на сущая ерунда.
— Ерунда⁈ — Старик задохнулся и обрёл голос уже на другой ноте: — Люди добрые, слыхали⁈ Его сиятельство собственную кровь ерундою почитают-с! Середь волков ночевать удумали! Промышленных в крепости — три десятка, а на зверя граф самолично бегает, ровно у него другой службы нет!
Ругался он ещё долго, попутно стаскивая с меня рваньё и накидывая сухой тулуп, — у Архипыча гнев и забота всегда шли одной упряжкой.
Раненую собаку отправили в тепло, к печи, кормить и перевязывать; тушу до Дарьи не трогать; ружья — сушить и чистить сегодня же; мясо — под замок, подальше от собак и от аманатов с их голодными глазами.
Дарья явилась к туше со своим ножом и в полминуты разогнала помощников, уже примерившихся рубить оленя, как дрова.
— Не так. — Она провела ножом вдоль хребта, показывая. — Пласт резать длинно! Кишки — прочь, мясо не трогать ими. Жир — отдельно класть.
Бородатые промышленные слушались её, как унтера. И правильно делали.
— А вы куда⁈ — Архипыч поймал меня на попытке встрять в разделку. — Ещё час на морозе постоите — к собственным сапогам примёрзнете. Извольте в баню, государь мой. Пока вы по лесам с волками цаловались, плотники сруб ваш доконопатили и полки настелили. Каменка с обеда топлена-с.
Баню я заложил ещё по осени, между батареями и частоколом, — и за зимними заботами почти забыл о ней. А зря! Из всех моих здешних строек эта, как выяснилось, была самая полезная.
— А пойдём-ка обновим ее! Девчонки за мной! — скомандовал я, и мы пошли смотреть баню.
Сруб стоял за домом: предбанник, каменная печь, полки в два яруса, кадки с горячей и студёной водой. Пахло свежим деревом и дымком. Моана с Теей встали в предбаннике, всем видом выражая недоверие.
— Зачем раздеваться, когда мороз? — Тея смотрела на дверь парной, как на волчью пасть. — Там темно и жарко. Так пленников наказывают?
— Не. У нас так милуют.
Плеснул ковш на камни — каменка ахнула, выдохнула белым. Показал островитянкам, как дышать — ртом, не спеша, — и куда садиться: сперва вниз, под потолок не лезть.
Тея, разумеется, тут же полезла под потолок. И ссыпалась оттуда пулей:
— Там воздух кусается!
— А я говорил.
— Ты говорил «не лезь». Про кусается — не говорил!
Моана перебралась от двери на нижний полок, расплела косы и затихла. Какое-то время медленно и серьёзно молчала. Потом сказала:
— Морем пахнет.
— Только море — тёплый стал, — отозвалась Тея сверху: под потолок она всё-таки влезла со второй попытки.
Пар и вправду отдавал морем — от сушёных водорослей на полке да от соли, въевшейся в нашу одежду. Я сидел, чувствовал, как отпускает избитый бок, как расходятся окаменевшие от лыж ноги, и понимал простую вещь: цивилизация — что бы ни думал Баранов со своим частоколом — начинается именно с бани. В прошлой жизни я платил за такие ощущения дикие деньги в местах с мрамором и охраной, только постоянно чувство тревоги не оставляло и там. А здесь совсем другое дело. Волки мертвы, мандраж боя уходил, наступал блаженный расслабон. Ефимка подал в дверь кружку горячего брусничного отвара. Жизнь удалась!
Увы, спокойно полежать на полоке мне не удалось. Тея вылетела в предбанник, распахнула наружную дверь и с визгом ушла в сугроб солдатиком. Криков было столько, что, полагаю, у Котлеана за проливом насторожились посты.
Моана сперва хохотала в голос, потом прыгнула следом.
Пришлось соответствовать. О своём решении я пожалел ещё в полёте, а в сугробе укрепился в этом мнении окончательно — но назад в парную мы ввалились втроём, ржущие и ошпаренные морозом, и пар после снега стал вдвое слаще.
Снаружи, у поленницы, застыл Архипыч с охапкой дров. Проводил взглядом голого хозяина, воющих басурманок и высказался в пространство:
— Волки, стало быть, не докусали-с. Теперь сами замёрзнуть решили.
Удивительно, как быстро уроженки далеких Маркизских островов освоились с забавой суровых северных жителей! Через полчаса жён было не выманить из парной — Тея требовала топить «ещё и завтра», Моана деловито выспрашивала у меня, отчего камни шипят и куда уходит дым.
А я добрёл до дому и уснул, едва коснувшись подушки. Впервые за много дней — не комендантом, не купцом и не охотником, а просто молодым богатым бездельником, у которого нынче всё получилось.