По дороге к её двору Фёкла вываливала подробности кусками, не переставая креститься: скотина третий день будто бесом одержима — перегородки ломает, никого не подпускает, всё рвётся в один и тот же тёплый сарай у берега, давеча дитё едва не стоптал. А лейтенант заместо ответа грозится мужа выпороть — за дурное, вишь, содержание скота!
Обычная хозяйственная свара, думал я на ходу. Разберём.
У сарая уже стояла толпа. Изнутри неслись грохот, треск досок и визг — не поросячий, а какой-то загульный, с переливами. Хряк обнаружился при входе: здоровенный, пудов на восемь, он стоял, широко расставив ноги, и раскачивался, как матрос в увольнении. Глаза мутные, морда по уши в жидкой каше, и всей своей тушей он снова и снова наваливался в сторону дальних бочек — трое мужиков с жердями еле сдерживали. Походка у зверя была… знакомая. Где-то я такую видел. Каждую пятницу девяносто четвёртого года, возле каждого ларька.
Потом до меня дошёл запах — сладковатый и тёплый бражный дух. Им тянуло из закутка, как из хорошего шинка. Там, в тепле у задней стены, рядком стояли кадки под рогожами, валялись порожние мешки с компанейским клеймом, темнела россыпь давленой ягоды и блестела на земляном полу разлитая жижа.
— Ихние матросы тут питьё ставили! — Фёкла ткнула пальцем. — Лейтенант, вишь, приказал! А хряк дверь выбил да всё и вылакал! Цельну кадку!
Вот тебе и «зимнее питьё для команды». Рома лейтенанту не дали — так он поставил себе брагу сам, из казённого зерна, выданного под работы. Вот куда уходили мешки с ягодой в тёплый закуток, и вот отчего на «Елисавете» так бодро стучали топоры при полном безлюдье на общих работах! Хлеб, которым Баранов собирался дотянуть до весны, булькал тут по кадкам.
Ну и сукин же сын этот Сукин!
Пока я предавался размышлениям, хряк Борька вырвал жердь, качнулся, уставился на меня мутным глазом — и пьяно, с достоинством икнул.
— Ваше сиятельство, — переступил с ноги на ногу кто-то в толпе, — лейтенант Сукин сюда идут-с.
Глава 4
Сукин протиснулся сквозь толпу и остановился перед распахнутой дверью. Выглядел лейтенант вроде прилично: мундир застёгнут, шейный платок повязан ровно, и сапоги начищены. И всё-таки, когда он остановился в трёх шагах, меня накрыло густое амбре. И между прочим — явно не от Вдовы Клико.
Окинув всех мутным взглядом, он тут же принялся качать права.
— Что здесь происходит? И кто позволил вскрывать помещение, отведённое под припасы моей команды?
— Помещение вскрыл хряк, лейтенант. С ним и объясняйтесь.
Борька в подтверждение своих полномочий с визгом рванулся к кадкам, чуть не расшвыряв троих мужиков вместе с жердями.
На шум подошел Баранов.
— Что тут за безобразия? На всю бухту крики, полгорода сбежалось, а работать кто будет? Пусть каждый скажет, как было. По порядку.
Фёкла бойко отбарабанила своё: хряк стоял в соседнем загоне, третьего дня к ночи учуял, проломил перегородку — доски-то в палец! — вылакал целую кадку, а с той поры сделался буен, всё ломает, дитё намедни едва не стоптал.
Муж её, здоровенный молчаливый мужик, добавил:
— Закуток наш. Разрешения мы не давали. Матросы пришли, сказали — лейтенант велел, и заняли.
— Возражать не пробовали? — спросил я.
Он глянул на Сукина, потом в снег.
— Мы люди простые, ваше сиятельство.
Архипыч подошёл со своей книгой — он теперь таскал её за пазухой вместе с ключами.
— По ведомости, батюшка граф, на «Елисавету» отпущено зерна на усиленное довольствие команды перед походом. Опосля — ягоды сушёной, две корзины, писано «людям от скорбута». Более ничего-с не выдавалось.
— А сюда, по-твоему, сколько добра ушло?
— Судя по мешкам, — старик кивнул на снег, — почитай, половина зерна.
Кладовщик с «Елисаветы», мелкий мужичок в замусоленном тулупе, отвечал, глядя мимо всех:
— Ставили по приказу господина лейтенанта. Сказано: питьё для людей, зимнее. Первый спуск взяли они сами да штурман. Матросам… матросам после обещано.
Баранов мрачно оглядел закуток: перевёрнутые кадки, бродящая жижа по земляному полу, растоптанная ягода, мешки с компанейским клеймом. И в углу — Борька, мутноглазый, с мордой в каше, всё ещё рвущийся к источнику счастья.
А я начинал закипать:
— Стало быть, хлеб, которым Александр Андреевич думал дотянуть колонию до весны, вы поставили на брагу?
— Припасы переданы кораблю, — отбоярился Сукин. — Форму довольствия определяет командир. Брага слабая, не на продажу — людям. — Он повернулся к Фёкле, и с мрачным торжеством заявил: