Три следующих дня Сукин будто задался целью меня удивить.
На «Елисавету» он являлся до рассвета. В первый же день выдрал из готовой работы небрежно сращённый канат и заставил переделать при себе; на матроса, зевнувшего с концом, наорал так, что чайки поднялись, — но остался работать со всеми до темноты. В обед от чарки отказался. А вечером не пошёл ночевать в каюту, где под рукой стояло всё корабельное, а перебрался на берег и разыскал Архипыча.
Старик потом докладывал мне шёпотом, будто о знамении:
— Приходит и говорит: без письменного распоряжения графа али Александра Андреевича рома мне не выдавать. Я, батюшка, аж переспросил. Он вдругорядь сказал. Господи, твоя воля.
На второй день лейтенант подал перечень работ: отдельно необходимое, отдельно желательное. На мой вопрос, точно ли желательное может подождать, лейтенант ответил утвердительно и пояснил, что не стоит задерживать выход. Также командир «Елисаветы» проверил якорные канаты, перебрал запасной рангоут и вычеркнул два бесполезных требования, вписанных ещё до него.
На третий явился выбритый до синевы, в приведённом в порядок мундире. Настроение при этом имел мерзкое и кидался на всех. Приятным человеком он не сделался — только полезным. Однако меня это полностью устраивало.
Вечером я предложил ему сыграть в карты.
Выглядело дружеским приглашением, а было проверкой. Мне требовалось знать, нет ли под первой ямой второй: пьющий картёжник — это уже не сотрудник, это статья расходов. И, чего греха таить, зацепи он крючок — я получил бы на него рычаг понадёжнее всяких обещаний. Мой обычный набор инструментов: страх, деньги, тщеславие, слабости.
Сукин посмотрел на колоду и покачал головой.
— Я, может, и не лучший офицер Флота, да и к выпивке слаб. Но я, ваше сиятельство, не пропащий. Не картёжник.
Секунду я держал это как личный укол — и, признаться, разозлился. А потом разозлился уже на себя. У человека, оказывается, имелись принципы. Причём ровно в том месте, где у меня их отродясь не водилось.
Вот с этой минуты я начал его уважать.
Наутро за частоколом устроили окончательный отбор в экспедицию.
— Мне не нужен лучший стрелок с упора, — объявил я собравшимся. — В походе стрелять придётся после версты на лыжах, с гружёной волокушей и на морозе. Потому глядим не на то, как вы бьёте в мишень, а как бьёте, когда язык на плече.
Трассу разметили: подъём, спуск с поворотом, первый рубеж, перезарядка в рукавицах, перетаскивание мешка, второй рубеж, возврат. Ефимка следил за временем по склянке, Баженов с Тыгаком — за стрельбой. Сам я стоял в стороне и смотрел: хозяйство хорошо тем, что придумываешь его ты, а бегают другие.
Сукин подошёл будто мимоходом. Постоял, потом взял у Мезенцева грифель.
— Промахи считаете, ваше сиятельство. А ошибки не считаете. Вон тот заряд урезал, чтоб в плечо меньше било. Тот шомпол в снег бросил — в походе он его к вечеру искать станет, а не идти. Третий после промаха порядок нарушил, стрелял вне очереди. По-хорошему за это вычитать надобно, а не за одну дырку в доске.
Он мыслил не выстрелом, а командой, где каждый связан с каждым, — и я вдруг понял, отчего «Елисавета» при таком командире дошла с Кадьяка целой.
Отсеял я в итоге лучшего бегуна. Здоровенный промышленный по имени Митяй прошёл трассу быстрее всех и стрелял неплохо — а после промаха сцепился с Баженовым, обругал ружьё, на команду «стой» не остановился и пальнул второй раз без дозволения.
— Он же первый по времени! — загудели мужики.
— Мне не бегун нужен, — сказал я. — Надобен человек, который не развалит отряд, когда всё пойдёт наперекосяк. А оно всенепременно пойдёт, это уж вы поверьте!
К концу испытаний народу на снегу собралось изрядно: Баранов, мастера, промышленные, бабы от пакгаузов. При них я и сказал:
— «Елисавета» готовится по делу, не для отписки. Ненадёжного человека мы отставили по указанию лейтенанта Сукина — он раньше нас разглядел. Дисциплину Иван Андреевич понимает, такому и батареи оставить не страшно.
И добавил громче:
— А будет служить так и дальше — сделаем его начальником всей нашей флотилии!
— Флотилию сперва построить надобно, — сухо заметил Баранов.
— Начальника тоже сперва построить надо. С этим уже начали.
Толпа посмеялась. Сукин стоял прямо, будто ничего и не слышал, но уши при этом у него горели.
А дальше пошло по вечному сценарию. Вдовая Устинья, до того лейтенанта в упор не замечавшая, вдруг первой пожелала ему доброго здоровья. Другая баба задержала взгляд дольше приличного. Молодая девка прыснула над сухой сукинской остротой, в которой смешного не было ни на грош.