Влили бульон — горячий, жирный, с нашей солью банной выработки. Я достал штоф.
— Нет! — Сукин отвёл руку, хотя его колотило. — В такое опасное время не пью!
Хоть и негромко это было сказано, но услышали все присутствующие. По их лицам я понял, что лейтенант в эту минуту заработал себе больше очков, чем за всё плавание с Кадьяка.
— Внутрь не захотели, употребим снаружи! — усмехнулся я.
Водку вылили ему на грудь и спину и растёрли в четыре руки. Сукин зашипел, выругался, но через минуту дрожь его немного унялась. Ерофеич присел рядом:
— Как легло, ваше благородие?
— Нормально. Хоть и со второй попытки!
Говорил Сукин с трудом, но внятно. Непросто ему все это далось, очень непросто…
— Первый раз рог соскользнул поверх. Завёл снизу, подтянул цепью, дал слабину — он и сел под канат.
— С палубы вас не видели?
— Пусто там. Нет никого!
— Тогда, — старик поднялся и повернулся к людям, — за гини, робята!
Верхний блок захлестнули за толстую сосну на гряде — Ерофеич сперва обстучал ствол обухом, послушал и только потом велел вязать. Нижний завели за каменный выступ, чтобы переломить тягу вдоль берега. Сукин из-под шкур поднял голову.
— Ниже ставьте. Ещё на сажень к воде. Иначе потянете вверх, а надо в сторону.
Ерофеич поглядел, поворчал и переставил. Надо же, а лейтенант-то соображает! Ай да Сукин! Ай да сукин сын!
К тросу встали в два ряда. Первыми — четверо бывших хейговских пленников, за ними промышленные. Мезенцев следил за петлями и кричал о слабине. Тыгак лежал на гряде с трубой.
— Выбирай слабину! — скомандовал Ерофеич. — Ровно! Не рвать!
Трос поначалу пошёл легко — пустой ход, верп ещё разворачивался в воде, потом натянулся и загудел низко, как струна на морозе.
Уралов начал наматывать конец на руку.
— Не смей! — Ерофеич хлестнул его по кисти. — Рванёт — руку оторвёт по локоть! Держи ладонью!
И тут корабль дёрнулся.
По тросу прошёл удар — весь ряд качнуло, первого чуть не сдёрнуло с камня. Кто-то охнул.
— Стой! Стой, черти! — Боцман вскинул руку. — Слушай меня! Силы тут нашей нету, у нас её и не будет. Сила ихняя: ветер жмёт, корабль рыщет. Как он на нас пошёл — выбирай! Как от нас — держи и не отпускай ни вершка! Он сам себя и сорвёт.
Да-а, не зря мы таскали этого ворчуна через весь пролив.
Дальше пошла работа — на счёт, на дыхание, без единого геройства. Шлюп рыскал на канатах, и всякий раз, когда корму подавало к берегу, десять пар рук выбирали полторы-две ладони троса и намертво вставали. Обратный рывок принимали всем телом, ногами в камень.
Выбрали. Встали. Приняли…
Выбрали. Встали. Приняли.
Гини скрипели, с сосны сыпался снег. Трос звенел так, что закладывало ухо.
Пахом тянул одной рукой, правую держа у груди, и подставлял под трос плечо, здоровое. Яков сорвал кожу с обеих ладоней — я видел красное на белом тросе, — и не выпустил. Игнат тянул молча, оскалившись, и в этом оскале была вся его биография, которую он мне так и не рассказал. Уралов упал на колено, поднялся сам, ни на кого не глянув.
Я стоял третьим в ряду и тянул вместе со всеми. Не из демократии — просто рук не хватало.
С гряды скатился Тыгак и, сорванным от волнения голосом доложил:
— Корабль двигать!
Корма «Клео» пошла в сторону. Медленно, на четверть румба, потом ещё.
— Идёт, — прохрипел Ерофеич. — Пошёл, милый. Дава-а-ай!
И в этот миг сопротивление исчезло. Просто пропало — будто трос перерубили. Весь ряд повалился назад, друг на друга, я приложился затылком о чью-то коленку, кто-то заорал.
Из бухты донёсся звук, которого я никогда прежде не слышал: глухой, длинный скрежет — тяжёлое железо поволокло по каменистому дну.
— Сорвали! — Ерофеич уже был на ногах. — Руби конец! Руби, покуда нас гини не унесли!
Топор ударил дважды. Обрубленный трос ушёл в воду со свистом — верп, цепь и три куска заморского дерева отправились в гости к британцу.
Улика.
Я это отлично понимал, ещё когда обвязывали цепь. Русский верп на грунте и обломки хилли-вилли среди камней — если найдут, если сообразят, если вообще станут искать в такой воде. Три «если». В девяностые я и на одном заходил в дело, и прожил много дольше большинства.
Дальше «Клео» добивал шторм, безо всякой посторонней помощи.
Сперва понесло корму. Потеряв кормовой якорь, шлюп начал разворачиваться вокруг носового — медленно, тяжело, как флюгер на ржавой оси. Ветер, до того давивший английскому шлюпу в скулу, стал валить его набок.