Вот за это я его и уважал. Пока я считал руки, он считал угрозы — и сосчитал ту, до которой я дошёл бы только к вечеру.
— И хлеб чей? — добавил он с тоской. — Ваш же, купленный. Компания вам четырнадцать тысяч должна, а хлебом тем англичан кормить.
— Александр Андреевич. Они не пятьдесят пять ртов. Они сто десять рук. Надо только объяснить им разницу.
Ружьями я занялся до темноты.
— Огнестрельное оружие сдать. Всё! Ружья, мушкетоны, пистолеты, порох, патроны, — сказал я Филлипсу. — Офицерские шпаги остаются при владельцах.
Он выпрямился.
— Сэр, мы не сдавались. Мой экипаж не пленён. Оружие принадлежит Королевскому флоту, и я отвечаю за него головой.
— Никто не берёт вас в плен и не требует капитуляции. Речь про другое. — Я показал на пролив. — За той водой сидит вождь Котлеан, у которого к нам счёт за сожжённую крепость. А три года назад его люди вырезали здесь сто человек. Ружьё для него дороже и милее, чем жена. Пятьдесят стволов на берегу — это приманка, лейтенант, и придут они не за вами, а за вашим железом. Вас перережут ночью, а обвинят потом нас.
— Мои часовые…
— Ваши часовые давно не спали, к тому же уже сейчас у вас много обморожены, а будет ещё больше, если останетесь в лагере на берегу. Мои люди — тоже не боги. — Я выдержал паузу. — Опись составим общую, за двумя подписями. При отправке экипажа сочтёмся.
Филлипс молчал долго. За это время он, полагаю, перебрал всё то же, что и я: что берег чужой, что жратвы у него на три дня, что у плотника горячка, а до весны четыре месяца.
— Опись — с моим унтер-офицером при каждом ящике.
— Договорились.
Ящики считали при факелах. Сорок девять ружей морской службы, короткие, крепкие, все под один калибр. Пистолеты. Три малых бочонка сухого пороха и патронные ящики. Я стоял и смотрел, как это добро выносят из-под парусины, и Поплавский внутри тихо подсчитывал маржу.
В крепости стояли ружья трёх разных выделок, с калибрами вразнобой, и Архипыч отливал к ним пули в четыре формы, поминая всех святых. Теперь же у нас появилась полусотня одинаковых стволов с единой литейной формой на все. Английская щедрость иногда обходится Англии дороже, чем ей кажется.
Ночью перевозили слабых и обмороженных, а на другое утро мы сели говорить. Собрались в конторе Баранова вшестером: я, Баранов, Сукин, Филлипс со своим штурманом и писарь. Переводил я сам, а морские слова уточнял у Сукина.
Филлипс начал ровно с того, с чего начал бы всякий:
— Мои люди — моряки Его Величества. Не пленные и не наёмные работники. Британская корона возместит короне российской все расходы по нашему содержанию, и я готов подписать любые счета.
— Бумажными обещаниями каши не сваришь, — ответил Баранов без длинных размышлений. — Мне не корона нужна, не расписка и даже не звонкая монета, которой у вас всё равно не хватит, мне мясо нужно.
— Вы — не пленники, — подтвердил я. — И никто вас работать не заставит.
Я подождал, пока он кивнёт и продолжил:
— И никто не обязан кормить вас даром.
Дальше я изложил два варианта.
Работающие получают горячее дважды в день: кашу, мясо, рыбу, жир, хлеб, соль вволю. Жильё — барак с отоплением, который они же и поставят. Лечение. Баню. Воскресенье свободное, и по восемнадцать человек с офицером ходят в поселение — торговать, мыться, молиться и пить положенную чарку. Труд запишем в зачёт содержания и спасательных расходов, наличных не платят никому.
Отказавшиеся получают навес, дрова, воду и котёл. В котле — щи с водорослями, квашеные рыбьи головы и сивучина того разбора, который на Ситке едят в самый чёрный месяц.
— Умереть не позволим никому, — закончил я. — Довольствие останется. И полное удовольствие от независимости тоже.
— Это принуждение, — сказал Филлипс.
— Это выбор. Вы вправе его сделать, как мы вправе предложить условия.
Он потребовал время, чтобы посоветоваться с офицерами. Я не стал уговаривать, только велел принести два котла и поставить на стол. В одном густая каша, заправленная олениной и жиром. В другом — то, что предлагалось несогласным.
Филлипс открыл оба. Содержимое первого он внимательно рассмотрел, снял пробу и предложил сделать то же своим офицером. Крышку же второго он едва приподнял, сморщился от тяжелого духа, идущего от содержимого и немедленно закрыл, не пробуя и не вглядываясь. Других желающих ознакомиться с альтернативным вариантом не сыскалось.
Торговались мы после этого ещё часа полтора, и, надо отдать ему должное: своё он выгрыз. Экипаж не разлучать. Командование остаётся за ним, наряды на работы тоже идут через него, и списки он составляет самостоятельно. Больных и обмороженных на работы не наряжать до выздоровления, но кормить прилично. Телесные наказания провинившимся — только через британское командование. Учёт вести с двух сторон, обе тетради подписывать еженедельно.