Остальное дописывали до ночи, и вышло из этого двадцать с лишним пунктов, из-за чего писарю пришлось менять перо. Вторая ценная бумага здешнего края — после расписки Баранова на четырнадцать тысяч. По-моему, недурная динамика для мест, где ещё осенью было не встретить гербового листа.
— Мои люди будут работать, — сказал Филлипс, подписав. — Но не как пленные.
— Разумеется. Пленные работают хуже.
Баранов метнул на меня взгляд. Правильный, между прочим, взгляд: истинную экономику чужим не объясняют.
Из пятидесяти пяти человек в первый день отказались работать шестеро, кроме того наш лекарь не допустил к работам двух обмороженных и плотника, метавшегося в горячке.
Я запретил их уговаривать, попрекать и вообще с ними разговаривать. «Отказникам» выдали место под навесом, дрова и котёл, в котором было ровно то, что обещано.
Забегая вперёд, скажу, что к обеду второго дня двое пришли к британскому унтеру поинтересоваться, зачтётся ли им нынешний день, ежели они запишутся до ужина. К утру же третьего в лагере несогласных не осталось ни одного человека. Всё же тарифная сетка — это страшная сила! Древнейший инструмент управления, работающий во все века, на всех широтах, и без видимого насилия.
Тринадцать человек, ходивших со мной в Кривую бухту, я собрал первый же вечер, в пустом амбаре.
— Слушайте меня внимательно. Мы ходили в Кривую наблюдать за англичанином. Смотрели с берега, дальше не ходили, снасти не таскали, ничего не тянули. Крушение видели только издали. Так было, и так будет говорить каждый из вас — жене, попу, Александру Андреевичу и мне самому, ежели я спьяну спрошу.
Молчали. Кивнули все.
Уралов дождался, пока остальные выйдут.
— Ваше сиятельство, дозвольте спросить.
— Спрашивай, разумеется.
— Мы их топили. — Он говорил медленно, подбирая. — А нынче мы их кормим, лечим и в баню водим. Вон Пахому руку в трюме покалечили, а он теперь этим самым англичанам щи носит. За что?
За его спиной тихо появились трое других пленников, вырученных мной от Хейга. Игнат смотрел мимо меня, в стену.
— За то, Семён, что мёртвый англичанин не работает и ничего не рассказывает. А живой ставит нам барак, чинит батареи и уже рассказал больше, чем я надеялся! — я подошёл к нему ближе. — Тех, кто вас в трюме держал, в экипаже «Клео» нет. Ни Хейга нет, ни Фрейзера. Убьёшь этих — до тех не дотянешься уже никогда.
— Понял, — сказал Уралов.
— Не понял ты, а подчинился. Но пока мне и того довольно.
Он не стал возражать. Вышел, а за ним трое, и ни один не обернулся.
Пахом наутро вышел в наряд и работал наравне. Игнат потом за две недели не сказал мне ни слова.
Вот это и была настоящая цена нашей недавней победы. Не улика в воде, не тринадцать чужих языков за спиной, а четыре человека, которые вчера за меня рвали ладони на тросе, а сегодня смотрели мимо. Хозяин, который в девяностые терял таких людей, потом очень долго искал новых.
Про улику я вспомнил на другой день, и мне сделалось нехорошо.
Малый верп с русской цепью и обрезками хилли-вилли не лежал где-то на дне. Он висел рогом на британском кормовом канате. А кормовой канат — казённое имущество Королевского флота, за которое Филлипс отвечает головой и которое он непременно велит выбрать, едва утихнет волнение.
Море утихло на третьи сутки. К «Клео» пошли Сукин, Ерофеич, британский корабельный мастер Барлоу — оклемавшийся, но ещё серый — и полдюжины матросов. Я стоял на берегу и, признаюсь, не мог припомнить, чтобы когда-нибудь так внимательно наблюдал за чужой работой.
— Кормовой конец обрубить и утопить, — первым делом распорядился Ерофеич через Сукина. — Он под днище ушёл, при подвижке корпуса нас на нём и придавит. С канатами после разберёмся, как остов на мель стянем.
Барлоу поспорил — канат добрый, семь дюймов толщиной, ему цены нет. Ерофеич же помянул мать, камень и хребет покойного дядьки, после топор упал раньше, чем англичанин успел договорить.
Конец ушёл в воду вместе со всем, что на нём висело. Ерофеич сплюнул за борт, посмотрел на меня, стоявшего на берегу и почесал бороду. Старый чёрт всё давно понял и учёл.
Результаты осмотра не удивили: корпус разбит, трюм полон, пушки на своих местах, порох частью подмок, балласт, медь и железо целы. Снять шлюп со скалы в нынешнем виде нельзя. Ерофеич предложил дождаться штиля, стянуть остов на отмель, закрепить — и уже там разбирать. Пушки пока что оставались под водой.