Я обошёл все десять стволов и потрогал каждую казённую часть. Чугун был холодный, гладкий, в мелкой окалине, и трогать его оказалось приятно до неприличия.
Баранов немедленно распорядился поставить тяжёлые карронады на внешнюю позицию, встречать гостей на подходе.
— Не годится, — немедленно ответил Сукин.
Не «осмелюсь заметить» и не «дозвольте доложить». Просто — не годится.
— Отчего же?
— Александр Андреевич! — вмешался в разговор я. — Карронада ядром тяжела, а стволом коротка. Её дело — ближний бой. Борт проломить или в упор картечью палубу подмести. На дальней дистанции она не добросит и рассеет.
— На вход надобно ставить длинные двенадцатифунтовки, — развил мою мысль Сукин. — Они у «Клео» были погонными, значит, дальнобойные. Две здесь, две вон на том мысу — перекрестье. Тогда чужому кораблю на якорь спокойно не встать.
— А карронады? — уточнил Баранов.
— Вниз, к пристани. Четыре. Ежели он всё же пролезет и станет высаживать десант — картечью по шлюпкам, с двухсот шагов. Две оставшиеся держим в резерве, на платформах, чтоб перекатывать по настилу туда, где припечёт.
Я слушал и получал удовольствие от созвучности наших мыслей. Мои-то знания по части здешней артиллерии были взяты из читанных для развлечения книжек, общей эрудиции и короткого опыта командования здешней батареей. Приятно, что мои соображения поддержал здешний профи.
— Делайте, как сказали, — согласился Правитель.
Филлипс явился на другой день, когда первую двенадцатифунтовку уже разворачивали стволом в море.
— Сэр, эти орудия принадлежат Его Величеству. Напоминаю, по условиям нашего соглашения имущество «Клео» подлежит учёту и хранению.
— Оно и учтено. — Я развернул тетрадь, которую нарочно держал при себе. — Десять орудий. Калибры, номера с казённой части, состояние станков. За двумя подписями — моей и вашего мистера Барлоу. Вон он, кстати, третий день лафеты чинит, и лучше него тут никто не умеет.
— Учёт не подразумевает установки на батареи чужой державы.
— Вы сами сказали, что они подлежат не только учёту, но и хранению. Здесь они стоят на сухом, под навесом, смазанные и под караулом. Так что я, старший лейтенант, ваше имущество сберегаю. Всё по тексту нашего соглашения.
— Стволами в море, сэр?
— Чтоб дождь внутрь не попадал.
Он замолчал. Долго смотрел на карронаду, и лицо у него делалось всё суше.
— От кого вы намерены обороняться десятью орудиями, граф? От индейских лодок?
Тут я и вспомнил, что говорю с человеком, который довёл корабль до Ситки и вывел на берег пятьдесят пять душ за одну ночь.
— От Котлеана. Три года назад его люди вырезали здесь всё поселение, и ходят они не на лодках, а на военных батах в сорок гребцов. — Я выдержал ровно ту паузу, что была нужна. — А ещё, мистер Филлипс, от всякого, кому вздумается зайти сюда без спросу. Как вам такой ответ?
— Исчерпывающий, сэр, — сказал он и ушёл.
Догадался, разумеется. Человек он неглупый и службу хорошо понимает.
Вечером я отвёл Сукина и Баранова в контору и закрыл дверь.
— Батареи — за десять дней. Два расчёта на каждую позицию, английских пушкарей держать при них учителями, но к боевому заряжанию не допускать. Запалы и фитили — у русских, ночью караул. Это первое.
Сукин кивал.
— Второе. Котлеан. С нынешнего дня в отношении его и всех, кто с ним, у вас полная воля.
Баранов кашлянул. Я не остановился.
— Бить первым, если видите, что готовятся. Баты перехватывать, оружие, что идёт к нему, забирать. Брать аманатов и менять на наших. За каждого возвращённого русского, кадьякца или алеута платить железом, тканью и ромом, и пусть об этом знает весь берег. Кетлю — тому молодому с медной заплатой — платить особо, он у нас глаза и уши. Роды, что с Котлеаном не в дружбе, поддерживать. Торговых, что идут без воинов, не трогать, союзников не грабить. Прочее решайте сами, на то и полная воля.
— Фёдор Иванович! — Баранов встал. — Он же нам кровную месть заведёт. Ошибётся раз — весь род к Котлеану перекинется. Нас двести пятьдесят душ, а колошей две тысячи, и англичане тут же, всё видят!
— Война уже идёт, Александр Андреевич. Котлеан начал её первым и людей наших держит в плену по сей день. Ждать, покуда он ударит снова, — значит просто стоять в очереди.