— А вы, стало быть, в поход выступаете?
— А я тем временем сыщу ему врагов на Медной. Он давит нас с моря — пусть у него загорится за спиной.
Сукин дослушал молча и задал единственный вопрос, который стоило задать:
— До какой черты мне идти?
— Пока Котлеан не начнёт думать не о том, как на нас напасть, а о том, как своих сохранить.
Собак к походу пришлось докупать, трёх упряжек на пять нарт не хватало, и Архипыч по моему слову выменял у людей Каунхана ещё две — с торгом, с воем и с божбой, что уж теперь-то приведут кого надо. Ромовый двор работал исправно, собак к воротам гоняли по-прежнему больше, чем требовалось, так что выбирать было из чего.
Пять нарт я расписал сразу: людская еда, собачий корм, товар для торговли, подарки с ромом, оружие и общий резерв. Кстати, с подарками вышла история. Дарья пришла к уложенным тюкам, развязала первый попавшийся и стала выкладывать обратно на снег.
— Так нельзя.
— Что нельзя?
— Всё в одну кучу. — Она разложила товар на четыре части, будто раскладывала пасьянс. — Это простой товар, за мех. Это — военному вождю: нож добрый, ружейный припас, ткань красная. Это — тому, кто торг держит. Он другой человек. Это — старшим женщинам.
— Бабам-то зачем? — не понял я.
Она поглядела на меня как на способного, но запущенного ученика.
— Молодой воин кричит громко. А пускать чужих в дом или не пускать — говорят старшие женщины. Кого они не приняли, того и вождь не спасёт. — Она поддела ногой тюк. — И вождю не давай того, что у тебя всякий купит. Подарок должен быть один такой.
Пришлось перевязывать всё заново, а Мезенцеву — переписывать роспись. Спорить я и не подумал, за подобные сведения в прошлой жизни я платил консультантам как за квартиру.
Отряд собрался о двенадцати человеках. Десять с ружьями: я, Тыгак, Мезенцев, Прокоп — на нём собаки и нарты, — Степан Мохов и пятеро промышленных, отобранных на том самом снежном кругу за частоколом. Сверх счёта шли Баженов с Дарьей, проводники, — как старик и выговорил себе осенью: отряд малый, не более десятка.
Степан прощался с женой у ворот долго и обстоятельно, при всём народе, и трижды поклялся, что до Медной и обратно будет вести себя как в церкви.
— Ты, Степанушка, главное, на чужих баб не заглядывайся, — посоветовал Прокоп.
— Да я на своих-то не всегда поспеваю!
Ржали все, включая жену.
Баранов проводил меня бумагой. Той самой, о которой мы уговорились ещё осенью: он, правитель Русской Америки, графа Толстого от похода отговаривал и об опасностях упреждал, а граф Толстой пошёл своей волей и на свой страх.
— Компания спросит — а у меня отписано, — повторил он без тени смущения, присыпая чернила сухим мелким песком.
— Одобряю.
— Залежь медную силой не искать. — Он поднял палец. — Власти русской над рекою не объявлять. И не сулите им того, чего Компания не даст, Фёдор Иванович. Сулить вы горазды.
До устья Медной добирались шесть дней. Море серое, небо на мачтах, мокрый снег в глаза, у берегов — ледяные поля, между которыми «Елисавета» пробиралась на укороченных парусах. Собаки выли в трюме и блевали, нарты теснились на палубе, люди спали вповалку на тюках. Про морскую часть похода вспоминать нечего: холодно, тесно, тошно.
В последний вечер мы с Сукиным стояли у борта.
— Догонять ли их до селений? — спросил он.
— На ваше усмотрение.
— Баб и детей брать в аманаты?
— В аманаты — да. Резать — нет. И чтоб на берегу знали разницу, иначе аманатов вам больше не дадут никогда.
— А торговец, что Котлеану порох возит? Он ведь нейтральный.
— Тот, кто возит врагу порох, нейтральным быть перестал. Порох заберите, лодку верните, хозяину объясните, за что, — я повернулся к нему. — И, Иван Андреевич, не ждите моего возвращения. Увидите случай — берите!
Устье Медной встретило нас битым льдом. Течение ломало его в протоках, фарватер терялся, и Сукин наотрез отказался лезть внутрь.
— Тут вам не Кривая, чтоб я ещё одно судно на камни клал.
Стали на якорь на внешнем рейде и три часа возили людей и груз шлюпками. Первыми ушли вооружённые, за ними Тыгак с Баженовым — смотреть лёд и место. Потом собаки, потом нарты, потом порох, и в самый последний черёд — товар и ром. Один ящик едва не ушёл под лёд. Прокоп вытащил его и долго орал — про вожака, которого чуть не утопили. Про товар не вспомнил вовсе.
Сукин оставался на берегу, покуда собирали нарты.
— Когда за нами?
— К первой воде. Как лёд от устья отойдёт, встану на этом самом рейде и буду стоять три недели. Дольше не смогу: весной вы мне на Ситке нужнее.