— Три недели.
— Три. — Он поглядел на серый лес за берегом и понизил голос: — Опоздаете — пойду искать. Только искать я вас там буду плохо, ваше сиятельство. Река — не море.
Шхуна ушла на закате. Мы остались на пустом берегу с пятью нартами, тридцатью собаками и одной дорогой — вверх.
Баженов смотрел не на воду, а на лес.
— Ну вот. Теперь о нас уже знают.
Я оглядел опушку. Никого. Тыгак вернулся от кромки леса через четверть часа и молча показал: у крайних елей, на снегу, отпечаток мягкой обуви. Свежий.
Первые дни река нас баловала. Лёд лежал ровный, нарты шли ходко, лес прикрывал от ветра, собаки тянули весело, и за день мы проходили столько, что я начал подозревать Баженова в сгущении красок.
Порядок держали простой: Тыгак впереди, за ним я, потом первая пара нарт, за ними люди, нарты Баженова с Дарьей в середине, а Мезенцева — в хвосте. На ночёвках нарты ставили плотно, ружья по разным местам, караулы парные, собак помещали внутри круга. Утром Тыгак обходил лагерь и читал снег, как приказчик — ведомость.
Читалось нехорошее.
— Человек, — сказал он на третье утро. — Лежал. Смотрел долго. Ушёл вверх.
К вечеру добавил:
— Не один.
Мезенцев разложил связно: следы двух пар мягкой обуви, одна лёгкая, другая тяжелее; лежали на возвышении над излучиной, откуда река видна на версту; ушли вверх широким шагом, не таясь.
— Может, любопытствуют? — предположил я. — Торговый народ везде любознателен.
Баженов сплюнул.
— Богатый караван без большой охраны здесь никто не пропустит, ваше сиятельство. Ружьё в этих местах дороже золота, а железо дороже ружья. Сперва возьмут, после поговорят. Ежели вообще станет с кем говорить.
— И чем быстрее идём, — добавила Дарья, — тем выше по реке место выберут. Пускай пройдут туда, где узко.
— Всех положат?
— Зачем? — Она пожала плечами. — Живой человек лучше. Меняют. Или себе берут. Они ещё не знают, кто у вас главный. После захвата разберутся.
Мысль оказалась свежей. В суконной шубе с бобровым воротом я полагал себя очевидной мишенью, а для здешних мест был просто одним из двенадцати одинаково пёстрых чужаков. Даже обидно.
Возвращаться мы не стал и ходу не сбавили. Я ввёл правила: колонну не растягивать; при первом выстреле передние падают, задние бьют по склону; в лес за противником не бегать ни при каких обстоятельствах; главное — удержать нарты. Если попытаются разрезать караван надвое — крайние нарты поперёк дороги. По неясным теням не стрелять.
На пятый день Тыгак присел над другим следом. Молчал долго.
— Медведь. Большой.
— Зимой?
— Не спит. Голодный.
Баженов осмотрел отпечаток и сказал, что шатун ходит вдоль реки не первый день, ищет падаль и может уйти в сторону, а может и не уйти. Услышав это, я велел еду открытой не держать, костей на снег не бросать, собак внутри круга на ночь привязывать, а мушкетон Мезенцеву зарядить крупной картечью и держать при себе постоянно.
Пороги мы услышали раньше, чем увидели, лёд там был переломан, между чёрных камней шла открытая вода, берег сжимался, лес наваливался вплотную, а снег прятал ямы и валуны так ласково, будто нарочно.
Нарты разгружали и проводили по одной, на верёвках, вчетвером. Собаки путались, тянули не туда и грызлись. Прокоп охрип, но бить их не давал никому: битая собака в упряжке работает хуже пьяного матроса.
Третью нарту мы всё-таки повредили. Она села полозом на камень, дёрнулась и лопнула поперёк, вместе с двумя ремнями упряжи. Час чинили сыромятиной и запасными полозьями, а полтора пуда сухарей ушли под лёд.
Люди вымотались. Темнело. Я оглядел место: вода рядом, дров навалом, берег высокий.
— Тут и станем.
— Нет, — сказала Дарья.
Сказала так, что обернулись все.
— Пороги шумят. За шумом человека не услышишь, хоть двадцать придёт. Позади вода, впереди камень, сбоку склон — уходить некуда. Сверху стрелой и камнем закидают, а дым им прямо покажет, где вы легли.
— Верно говорит, — подтвердил Баженов. — Я бы тут и ждал.
Спорить я не стал, оба они ходили этими местами и вернулись живыми, а я — нет…
Прошли ещё пять вёрст в темноте и встали на широкой излучине: обзор кругом, лес отодвинут саженей на семьдесят, склон не нависает, берег пологий. Нарты — полукругом, собаки внутри.
А на ужин я взялся за котёл сам.
Кулеш с пеммиканом всем осточертел ещё на третий день: жирная толчёнка хороша тем, что от неё не умирают, и больше ничем. Кукурузу мы везли зерном и мололи на ручных жерновах по вечерам — заодно и грелись.