— Мешай и не останавливайся, — велел я Степану, всыпая муку в кипяток. — Встанет комом — сам съешь.
Мамалыгу я выучился варить в девяносто шестом, на объекте, где молдавская бригада гнала её вёдрами и называла едой королей. Работали они после неё как звери, и мне этого рекомендательного письма хватило.
Вышло густо, ложка стояла. Сверху — жир, крошёное мясо и шкварки.
Ели молча и жадно. Потом Прокоп облизал ложку и сказал в пространство:
— Вот за такое, Ваше сиятельство, и в горы сходить можно.
— Ты и так идёшь.
— Дык теперь с удовольствием.
Смеялись все, кроме Тыгака. Он трижды поднимался и подолгу смотрел в темноту вверх по ветру. Перед сном обошёл лагерь и вернулся с той стороны, куда тянуло дымом.
— След. Свежий. Медведь. Близко ходил.
Дарья подтянула шкуру на плечах.
— Те, кто за нами идёт, теперь тоже знают, где мы ночевали.
— Заодно узнают, как хорошо мы кормим будущих партнёров.
Моя шутка ей явно не понравилась.
Утром долина сузилась. Река прижалась к правому берегу, справа поднялся снежный склон, поросший поверху ельником, слева темнела открытая вода с тонким закраинным льдом. Дорога сжалась до тропы, по которой нарты могли идти только цепочкой.
Баженов подошёл вплотную и сказал тихо, не поворачивая головы:
— Здесь бы я и ждал.
— Сомкнуть строй. Ружья в руки. Правые рукавицы долой, кремни проверить. Фрол, мушкетон под рукой. В лес никому не бегать, что бы ни случилось.
Тыгак остановился и поднял ладонь. Следов на склоне не было. Просто у трёх елей снег лежал слишком ровно.
Отдать следующий приказ я не успел.
Акаитчо лежал под выворотнем третий час и холода не чувствовал. Он взял чужаков под наблюдение четыре дня назад и знал о них почти всё, что нужно. Людей мало — двенадцать. Ружей много, больше десяти, и в этом состояла главная причина всего замысла: у его собственных воинов на пятнадцать человек приходилось четыре ружья, из которых два стреляли через раз. Прибрежные получали от белых и ружья, и порох, а прошлой весной увели его двоюродного брата и трёх женщин с верхней стоянки.
Груз у чужаков был тяжёлый. Пять нарт шли осадисто, полозья резали наст глубоко. Железо, ткань, огненная вода. За такое воюют.
Ещё он знал, что среди них идёт женщина, говорящая на языке народа, и что двое умеют читать снег. Из-за этих двоих он не тронул караван на открытом льду и пропустил его мимо порогов, хотя молодые скулили обе ночи.
Кто у чужаков главный, он так и не понял. Одевались они одинаково пёстро, кричали друг на друга все, идущий первым слушался второго, а второй иногда слушался женщины. Разберутся после, расспросив выживших, ведь всех убивать он не собирался. Мёртвый чужак не приносит выкупа и не учит чинить ружьё.
Люди стояли по местам. Пятеро наверху бьют по передним. Четверо у поворота отрежут дорогу назад. Остальные падают на нарты и собак. Сигнал — его выстрел.
Молодой Тлату подполз слева.
— Они входят. Пора!
— Задние ещё на льду.
— Тот, что впереди, смотрит сюда!
— Он смотрит на снег, — Акаитчо не повернул головы. — Кто ударит раньше сигнала, доли не получит.
Юноша отполз. Ветер потянул снизу, от реки. И тогда сзади, выше по склону, треснуло дерево.
Акаитчо обернулся. Он услышал дыхание — тяжёлое, с хрипом, какое бывает у зверя, который давно не ел и уже не выбирает. С еловых лап посыпался снег. Между стволами качнулось бурое, огромное, идущее прямо на цепь его людей — по вчерашнему запаху горячего жира, по следу собак, по единственной дороге, где пахло едой.
Кто-то вскинул ружьё.
— Не стрелять! — рявкнул Акаитчо.
Приказ он отдал верный и опоздал ровно на один удар сердца. Медведь взял ближнего воина боком, отшвырнул в кусты и пошёл дальше вдоль цепи. Люди посыпались со склона. Кто-то бросил копьё, кто-то просто побежал.
Акаитчо шагнул зверю навстречу, крича и размахивая топором: старался отвлечь, увести вверх и дать своим уйти.
Но подвела природа: наст под ногой поехал, молодой вождь упал на бок, вцепился в куст, тот вырвался из снега вместе с корнем. Молодого индейца понесло вниз, разворачивая; ружьё он потерял почти сразу же, ударившись плечом о ствол. Потом его перевернуло, и Акаитчо увидел внизу, совсем близко, чужой караван и людей, поднимающих ружья.
Сзади, ломая подлесок, нёсся медведь.
Сверху затрещало, и на открытый склон вылетел человек. Он катился, взбивая снег, потерял шапку, ружьё и топор. Встать на четвереньки он смог саженях в пятнадцати от передней нарты. Я обратил внимание, что одет он в дорогую парку с медным нашивом, медные кольца украшали и его причёску. Но особое внимание я обратил на то, что его рука сразу нащупала нож.