Следом из ельника вывалился медведь. Здоровенный, бурый, с ввалившимися боками и мордой в чужой крови. Шатун, однозначно.
Десять ружей поднялись разом.
— Не стрелять! — заорал я.
Залп положил бы обоих: человек стоял на линии. А ещё мне очень хотелось знать, кто ломился по склону следом за этим красавцем, и совсем не было желания выяснить это, имея в активе десять разряженных стволов. Так что из всего нашего оружия ствол поднялся только у моего штуцера
Медведь нёсся вниз тяжёлыми скачками. Индеец пытался встать, продолжая закрывать зверя от меня. Я стоял на колене и ждал, дождавшись, наконец, полусекундного просвета.
Загрохотал выстрел, приклад толкнул в плечо и моя пуля вошла под лопатку, зверь споткнулся, взревел так, что собаки взвыли все разом, и развернулся на выстрел. То есть — на меня.
Перезарядить нарезной штуцер — работа на добрую минуту. Медведь этого времени мне не даст.
— Фрол!
Мезенцев уже стоял рядом. Сунул мне мушкетон и отступил вбок, освобождая линию огня. Раструб был набит крупной картечью с вечера, как я и велел. Штуцер полетел в снег.
Я подпустил зверя поближе. Косолапый спешил, разбрасывая снег, и я успел заметить только одно: глаза у него были маленькие и совершенно спокойные.
Выстрелил ему в морду с пяти шагов. Мушкетон дёрнуло вверх и назад, всё заволокло белым дымом. Медведь рухнул, проехал по насту и ткнулся мне в сапоги, я едва успел отскочить. Он по-прежнему пытался достать меня своими передними лапами.
Какая же крепкая на рану зверюга! Добивать надо! Я вынул лепаж и выстрелил ему в затылок. Стало так тихо, что слышно было воду под тонким льдом.
Собаки рвались с привязи, Прокоп висел на постромках сразу трёх, ружья по всей колонне разворачивались к склону. Люди сообразили то же, что и я: сверху приходят не поодиночке.
Я подошёл к индейцу. Тот поднялся на колено — оглушённый, с рассечённой бровью, целый. Однако пулей не задело. Ну и хорошо!
Не нравилось мне только то, что он продолжал шарить по снегу, отыскивая потерянное оружие.
— Не трогайте его! — Дарья вышла вперёд, растолкав промышленных. — Это Акаитчо.
— Кто?
— Военный вождь. Я его знаю. — Она смотрела не на меня, а на него. — Если он умрёт сейчас, мы отсюда не выйдем.
Я велел подать флягу с кружкой и налил ему рома. Немного, всего три глотка, чтобы быстрее пришёл в себя и начал соображать.
Акаитчо выпил. И быстро пришёл в себя. Было заметно, что крепкое спиртное он пить научен. Интересный факт.
Он внимательно осмотрел медведя и нанесённые ему раны. Потом пригляделся к применённому мной оружию. Взглядом измерил расстояния, с которых я стрелял.
Я буквально видел, как у него в голове бешено идут расчёты: сколько шагов, из какого ружья и куда чужак мог бы всадить эту пулю, если бы захотел.
Потом повернулся к склону и крикнул одно короткое слово. Из-под елей поднялись двое. За ними ещё трое. Потом сразу шестеро, с двух сторон. В конце концов я насчитал четырнадцать человек, из вооружения у них были копья, луки и четыре ружья. И располагались они полукольцом над нашей тропой ровно в тех местах, где поставил бы их я сам.
Мои люди взяли индейцев на прицел.
— Не стрелять, — сказал я в третий раз за это утро и подумал, что надо бы уже придумать другую команду.
Дарья заговорила первой. Акаитчо отвечал ей долго, без всякой торжественности — так говорят со старой знакомой, которую не чаяли встретить в чужом караване.
— Спрашивает, почему я иду с русскими. Спрашивает, кто стрелял. — Дарья помолчала. — Говорит, они ждали вас здесь с ночи. Не отпирается.
— Прямо так и говорит?
— Врать ему сейчас незачем.
Акаитчо поднялся, отряхнул снег и заговорил уже для меня, глядя в лицо. Баженов подобрался к моему плечу и забормотал, не разжимая губ:
— Ваше сиятельство, четверть часа назад нас собирались раздеть. Откажемся идти — обида смертная, тогда уж точно положат. А коли пойдём, то отправимся в их дом без корабля за спиной.
— Знаю.
Хорошо начали торговлю. Сперва нас собирались раздеть, теперь собираются кормить.
Дарья дослушала и повернулась ко мне.
— Он говорит, что ты спас ему жизнь, и теперь вы братья. Вождь приглашает нас в гости. Пировать будем.
Я оглядел свою маленькую армию, четырнадцать человек на склоне, тушу шатуна, под которой уже натекло, и штуцер, чернеющий в снегу далеко позади.
Отказываться было нельзя, да я и не хотел! Именно за этим и шёл — за человеком, у которого есть воины. Среди таких я и собирался искать обиженных на прибрежных.