Историю с медведем Акаитчо рассказывал раза четыре. С каждым разом медведь становился крупнее, склон круче, а мой выстрел дальше. К четвёртому пересказу я бил зверя саженей с сорока, в глаз, на бегу. Но вмешиваться и поправлять я и не подумал, он на мою репутацию работает.
Дарья задумчиво сказала, глядя на нас двоих:
— Ты ему жизнь спас. Стал как брат. Да и похожи вы: оба молодые, оба вожди.
— Меня вождём никто не назначал.
— Ты людей с ружьями водишь. Товаром распоряжаешься. Сам стреляешь. За русских говоришь. Значит, вождь!
Ну, вождь так вождь. Что я, против, что ли?
Пока пировали, я хорошенько рассмотрел этих атна. Выглядели они, в общем, как все индейцы: меховая кожаная одежда, волосы с перьями. Но было одно отличие: ножи. Их здесь носили вообще все, просто у детей и женщин они были поменьше. Красно-жёлтые, явно из самородной меди, с широким лезвием, у старших — с насечкой по обуху. Красивые!
— Их соседи так и зовут, — сказал Баженов, перехватив мой взгляд. — Жёлтые ножи. По оружию прозвали.
Жёлтые ножи, надо же… У меня был приятель Богдан, массажист от Бога — руки как клещи, а спину чувствовал лучше рентгена. Половина моих проблем с поясницей в девяносто седьмом решалась им за сорок минут. В «нулевые» он переехал в Канаду, в город с дурацким названием Йеллоунайф, и оттуда изредка писал и ещё реже звонил, всё жаловался на морозы да на то, какие там клиенты жадные.
Я тогда даже не задумался, что означает название его города. Богдана давно нет. Города ещё нет. А имя уже есть — сидит вокруг меня, поглощает мамалыгу и режет мясо жёлтыми ножами. Мне сделалось не то чтобы грустно, скорее странно.
Большой Бобёр сидел среди старших торговых людей, почти не пил и трогал каждую русскую вещь, до какой мог дотянуться: проверял заклёпку, гнул гвоздь, смотрел ткань на свет. Спрашивал только про количество.
Хитрый Лис сидел сбоку, пил ещё меньше, слушал сразу три разговора и задавал Дарье короткие вопросы. Прочесть по лицу, чего он хочет, не получалось, но видно было, что смотрит он больше на Бобра, чем на нас. Эти двое друг друга явно не любили, что обещало существенно упростить мне работу.
Женщины на пиру не подавали, пили мало и молчали. Седая Выдра решала, сколько мяса взять из родового запаса, и я заметил, что Большой Бобёр иногда ждал её кивка, прежде чем сделать что-то. Именно иногда, в других случаях он действовал самостоятельно и без оглядки. Тихая Вода распоряжалась готовой едой: кому и сколько. Красная Ива пересадила двух гостей, и те послушались без возражений. Акаитчо дважды за вечер наклонялся к тётке и о чём-то спрашивал.
— Дети чьи? — спросил я Дарью.
— Матери. Род от матери идёт. — Она отпила пунша. — Сестра и тётка по матери бывают важнее жены. И медь — не Акаитчо. И не Серой Выдры. Медь — рода. Один отдать её не может.
Мужчины тут заведовали войной и громкими речами, а женщины — всем остальным, без чего громкие речи через месяц заканчиваются голодом.
Ближе к ночи, когда пошли рассказы о старых боях, кто-то произнёс имя Скаутлельта, Акаитчо сразу переменился в лице и положил ладонь на нож.
— Отца его убил Скаутлельт, — тихо сказала Дарья. — Давно. Отомстить не успел. Далеко это, и Скаутлельт был сильный.
— Скаутлельт мёртв.
— Знаю. Он тоже слышал. Только не от того, кто видел.
Я решил приберечь это до совета. Козыри в первый вечер не выкладывают, а я один сегодня уже засветил, ещё там, на склоне.
Постепенно пунш начал оказывать своё действие. Пошли индейские песни — тягучие, в два голоса, под удары ладонью по натянутой коже. Молодые пустились плясать, наши полезли повторять, и Прокоп с непривычки уселся в чей-то котёл. Хохот стоял такой, что снаружи выли собаки.
Когда пир уже был закончен и все расходились, к моему углу подошли трое скво, Тихая Вода, Красная Ива и Белая Куропатка, деловито так обсудили что-то между собой, и Белая Куропатка сказала Дарье несколько слов.
— Они говорят, ты будешь ночевать у них.
— Не понял. У кого из них?
Дарья посмотрела на меня.
— У всех. И не вздумай спорить. Тихая Вода — жена Акаитчо. Эти две — его сёстры. Откажешь одной — обидишь всех!
Вот так ни фига себе тут гостеприимство!
— Я, собственно, и не отказываю. Хоть их и многовато на меня одного.
— Ты не считай. Ты делай!
Акаитчо, поймав мой взгляд, поднял кружку и что-то одобрительно рявкнул. Ревности в нём не было ни на грош: его семья принимала названного брата, и это ему нравилось.