По толпе прошёл смешок. Кто-то из воинов вытянул свой нож — красно-жёлтый, полированный, с насечкой — и положил рядом. Сравнение вышло явно не в нашу пользу.
Степан не обратил на смех никакого внимания. «И правильно!» — подумалось мне. — «Дуракам половину работы не показывают!»
Мастер тем временем отсёк литники, обточил отливку на камне, потом грел и осторожно короткими ударами проковывал, то и дело останавливаясь, проводя пальцем по кромке.
— Её ж не как железо бьют, — бормотал он себе под нос. — Её уговаривать надо.
Правил, шлифовал песком и кожей, снова грел, снова правил. Точил долго.
Часа через три он поднял клинок к свету. Металл сделался золотисто-серым и тусклым, а нож обзавёлся ровной кромкой.
— Всё, вашсиясь, поставим рукоять и можно испытывать!
Я отвёл его на два шага.
— Уверен?
Степан помолчал, обдумывая ответ.
— Металл вышел хороший. И нож крепкий. — Он поскрёб бороду. — Только я, Ваше сиятельство, нож этак делаю первый раз в жизни. При колоколах у нас забота была другая.
Ножи осматривали обе стороны. Их клинок — тот самый, из живой меди, широкий, тёмный от времени, — переходил из рук в руки; наши смотрели его на свет и щупали кромку. Наш бронзовый ходил по местным рукам ещё дольше. Ни надреза, ни подпила не нашёл никто.
Бить Седая Выдра поставила своего человека, немолодого воина с сединой в косах. Первый удар был вполсилы, для понимания. Клинки сошлись с коротким глухим стуком. Разняли, посмотрели: на медном осталась ясная вмятина, на бронзовом — тонкая светлая царапина. Разговоры стихли.
Второй удар был уже с плеча и во всю силу. Медное лезвие смялось и надломилось по кромке, вывернув край. На бронзовом появилась зазубрина, но оно осталось прямым.
Вот тут я и порадовался, что пуговицы у Баженова были с прикладом. Зазубрина спасла нас надёжнее чистой победы: вышло не чудо-оружие, а просто нож получше, и в это поверили сразу.
Акаитчо перехватил бронзовый клинок первым и никому его не отдал. Воины загалдели. Большой Бобёр уже что-то считал, шевеля губами. Хитрый Лис смотрел на Большого Бобра.
— Твой, — сказал я Акаитчо через Дарью. — Брату.
Он ответил длинно, и Дарья перевела двумя словами:
— Он принял.
Степана хлопали по спине так, что он аж крякал. Когда его оставили в покое, он начал утирать потное лицо, оставляя на щеках чёрные полосы. И всё это время он просто лучился довольством от того, что показал мастерство. Что ж, он имел право, благодаря его умению и удаче, обещание выполнено, нас не назовут лжецами, и торг завтра пойдёт «как под горочку».
Седая Выдра всё это время молчала, потом позвала Дарью и сказала несколько слов. Та ответила ей сама, не переводя мне. Старуха настойчиво и требовательно повторила.
Жена Баженова повернулась ко мне, и по её лицу я понял, что расчёты мои не дожили даже до ужина.
— Она хочет колокол. Маленький.
— Что?
— Твой кузнец сказал: есть другая бронза. Олова вдвое, и появляется голос. — Дарья говорила ровно. — Она хочет маленький колокол. Можно совсем маленький. Но сейчас!
Я обернулся на Степана. Тот застыл, разинув рот и выпучив глаза.
— Так это ж я… к слову…
Баженов подобрался ко мне сбоку и заговорил тихо и очень быстро:
— Отказывать нельзя, Фёдор Иванович. Вы сами сказали, что умеете. Она вам живую медь под удар отдала при всём народе. Откажете — выйдет либо жадность, либо, того хуже, что вы похвастали. Таких не уважают!
Эх, а мышеловку эту я соорудил без посторонней помощи, велев Дарье двумя днями раньше переводить слово в слово, не переспрашивая. Вот Баженова и переводила, как велено. Всё, включая и то, о чём я предпочёл бы промолчать.
— Степан. Металл есть?
— Металла-то, ваше сиятельство, наскребём, остатков от котелка прилично осталось… — ответил он, уставившись в землю. — И воска прилично осталось. А вот олова нет. Да ине сгодилось бы пуговичное, в него свинца добавили, а тот звон гасит. Не колокол получился бы, а горшок!
Стало тихо. «Жёлтые ножи» слов мастера не поняли, но по интонации догадались, что возникла заминка. Наши же, памятуя, с каким трудом сыскали олово на первую плавку, подавленно молчали.
Степан переступил с ноги на ногу, крякнул, затем как-то неловко и виновато глянул на Баженовых… Лишь после этого согнулся в пояснице и полез рукой за голенище.
Наше недоумение испарилось, когда он извлёк оттуда ложку и подал мне. Та была старой, почерневшей от времени, с покарябанным черенком и увесистой, золотников на десять чистого олова.
— Заветная, — сказал он. — От батьки досталась. Дюжину лет со мной ходит.