— А что ж раньше мы её у тебя не видели?
— Дык, вашсиясь, олово сильного мороза не выносит, портится. Оттого из тепла и не вытаскивал…
Он взял у меня ложку, подержал её на ладонях, будто прощаясь, и положил на шкуру у очага, отдельно от прочего металла.
— Я тебе другую подарю, из чистого серебра, ещё заветнее будет!
— Дай Бог, — глухо ответил Степан и отвернулся к огню.
Первый колокольчик вышел с виду сносно.
Кузнец отлил его невеликим, с полкулака, обточил край, продел в ушко ремешок и подвесил на палку. Языком приспособили обломок литника.
Качнули. Раздалось короткое и глухое «тук», безо всякого продолжения, будто стукнули по деревяшке.
Степан скривился, как от зубной боли, и снял отливку с палки. Седая Выдра не сказала ни слова, но молчание её было хуже упрёка.
— Стенка толста, — объяснил Степан, ломая колокольчик обратно в тигель. — И к краю не так свожу. Разница в волос, а голос весь от неё.
Металл он переплавил тот же — бронза никуда не девается, гибнет только воск. Вторая свеча ушла на изготовление моделей.
Новая отливка вышла красивее первой. Мы качнули, и услышали звон. Дребезжащий, нечистый, с призвуком, будто внутри лежал песок. Он оборвался, не успев разойтись.
— Ближе, — сказал Степан сквозь зубы. — Да не то…
Смеркалось. Я предложил отложить до утра, Дарья перевела предложение, выслушала ответ и сказала:
— Она подождёт.
Старуха не сдвинулась с места. Ночью я прикидывал сроки. Сукин ждёт у устья три недели и ни днём дольше, чем ближе весна, тем нужнее он на Ситке. С учётом обратной дороги потрачено уже четырнадцать дней, если не ломать нарты на порогах. Получается, у меня в запасе только неделя. И один день из имеющегося резерва я сжигаю вместе с моими свечами.
Пять минут хвастовства перед советом обошлись нам в сутки похода. По прежним моим меркам ставка вполне божеская: в девяностые за одно неосторожное слово мне случалось и на бабки попадать, и кровью расплачиваться.
Третью модель Степан лепил долго. Менял профиль, делал юбку тоньше, снимал воск ногтем по волоску и проверял толщину пальцами, закрыв глаза.
Чистого воска осталось полторы свечи.
— Сколько ещё попыток?
— Одна точно, вашсиясь. — Он не поднял головы. — Ну, может, две. Дальше форму лепить не из чего станет.
Третья отливка вышла загляденье: ровная, чистая, с гладкой юбкой, звонкая даже на вид. Мы качнули её вдвоём, и я, дурак, успел обрадоваться.
Звук получился такой, будто ударили ложкой по кастрюле, — с ноткой, уходящей куда-то вбок и умирающей на полдороге. Степан взял колокольчик, посмотрел, размахнулся — и швырнул в тигель, промахнувшись на аршин. Потом молча подобрал. Воск собирали всей экспедицией.
Одна свеча, огарки, застывшие капли на камнях, соскобленный со старых форм воск, который ещё годился, всё это Степан перетопил в черепке, почистил и вылил в лоскут кожи. Вышло ровно на одну маленькую модель.
Работал он молча и уже ничего не объяснял — ни мне, ни зрителям. Лепил, смотрел, снимал по волоску, снова смотрел. Один раз всё смял и начал заново, потратив, наверное, ещё драгоценные полчаса.
Люди вокруг перестали переговариваться. Даже воины, которым до колоколов не было никакого дела, сидели тихо: работающий мастер понятен на всех языках.
Седая Выдра смотрела в огонь. Форму вытапливали до последней капли. Металл переплавили, сняли шлак, дали успокоиться. Степан лил медленно, не отрывая струю.
Форма остывала бесконечно. Я предложил полить водой для ускорения.
— Треснет. Ждать надо!
Ну, что поделаешь, пришлось терпеть. Каждый из наших справлялся с нервами по своему: некоторые молились, кто-то молча, чтобы не спугнуть удачу, ругался, Баженов откуда-то извлёк чётки и перебирал их. Тыгак строгал маленькую палочку, не для дела, так, на мелкую стружку, а Дарья неотрывно следила за работой Степана.
Когда тот разбил оболочку, внутри лежал колокольчик — маленький, простой, без единого украшения, чуть грубоватый по краю, но ровный. Степан обточил край, прочистил ушко, продел ремешок и приладил язык. Потом поднял его за петлю и посмотрел на меня.
Вокруг уже собралась толпа народу. Дарья, Баженов, Акаитчо, Хитрый Лис, тридцать человек за их спинами и старуха у огня, просидевшая здесь ради этой минуты двое суток — все ждали итога.
Я кивнул, и Степан качнул рукой.
Глава 10
Язык колокольчика коснулся корпуса, и к жердям крыши поднялся тонкий и чистый звон, не спешивший угасать. Степан держал колокольчик за петлю и не дышал, остальные, признаться, тоже. Звон истончился и умер, и стало слышно, как в очаге стрельнул уголёк.