Седая Выдра протянула ладонь. Степан глянул на меня, дождался одобрительного кивка и, вытерев петлю о рукав, вложил колокольчик в ладонь старухи.
Лицо старой скво просветлело, она перехватила колокольчик за ушко, но не звонила, а… Был бы я суеверным, сказал бы, что она общается с невидимыми духами. Не понимая, что происходит, мы просто ждали развития ситуации, Баженов у меня за спиной аж переминаться с ноги на ногу начал.
Потом Седая Выдра произнесла короткое предложение.
— Имя вернулось, — перевела Дарья.
Седая Выдра с отсутствующим видом положила наше изделие на колени и накрыла ладонью, продолжая пребывать где-то не здесь.
Акаитчо прошёл вдоль очага и присел на корточки рядом со мной. Прежде он либо стоял напротив, либо сидел у входа, на положенном военному вождю месте. Негромко, останавливаясь после каждой фразы, чтобы Дарья успела перевести, он объяснил, с чего так расчувствовалась старуха.
Оказалось, у Седой Выдры было три дочери. Младшая родилась поздно от пришлого с большой реки, который перезимовал у них и ушёл по весне. Он оставил в подарок ещё не рождённому ребёнку железный колокольчик, какие вешают собакам на шею, чтобы не потерять в кустах. В их доме это была первая звенящая вещь, девочку по ней и назвали.
— Как именно?
Дарья подумала, шевельнула губами и не нашла слова.
— По-русски нет такой имя. Который звенит. Вот когда звенит и не видно — так.
— Звонкая?
— Пускай.
Акаитчо продолжал. Девушке было четырнадцать или пятнадцать, точнее у них не считают. Она ушла с женщинами по ягоду вниз по реке, к порогам, и оттуда не вернулся никто, кроме одной старухи. Та и рассказала, что остальных схватили тлинкиты.
По их обычаю имя занято, пока не станет известно, что человек умер. Про Звонкую же ничего не знали вот уже двадцать с лишним лет.
Осенью у средней дочери родилась девочка. Имена в роду не выдумывают, берут из тех, что есть, а взять было нечего. Теперь у старухи в кулаке лежала звенящая вещь.
Степан тоже был не совсем с нами, он ещё был мыслями в своей работе и явно не понимал, отчего все замолчали. Я же думал о том, что старуха, у которой я третий день не могу выбить доступ к меди, только что получила от меня вещь, которую нельзя купить.
— Дарья, спроси, ищут ли её до сих пор?
Дарья спросила. Седая Выдра ответила, не поднимая головы, одним словом.
— Нет.
Ну да, два десятка лет прошло, как-никак!
— Тогда переведи вот что. У меня прибрежные взяли трёх человек — женщину и двух мужчин. Прошлой осенью, на Ситке. Разделили и продали в глубину материка. Плачу за них ромом, железом, чем угодно. Спроси у всех: слышал ли кто про троих русских?
Когда Дарья перевела, в землянке заговорили все разом, и я успел было обрадоваться… Как оказалось, преждевременно.
Первым, отчаянно жестикулируя, заговорил Большой Бобёр, и воины у входа закивали. Хитрый Лис спросил про приметы, пришлось перечислять: женщина лет тридцати, мужики, один рыжий, приметный, запомнился бы всякому. Но Лис покачал головой.
— Не слышали, — «перевела» Дарья.
— Совсем?
— Совсем. Может, дальше их увели, за горы. Туда «желтые ножи» не ходят.
Мастер у стены что-то коротко сказал, и люди вокруг невесело засмеялись.
— Что он?
— Говорит, что у них тоже никто не знает, где Звонкая.
Я кивнул мастеру, а тот — мне.
Седая Выдра, наконец, передала колокольчик женщине, сидевшей в глубине землянки с ребёнком на коленях. Ребёнок, естественно, немедленно потянулся к игрушке, и звон снова пошёл гулять по землянке.
Старуха повернулась ко мне и заговорила — долго, и лицо у Дарьи делалось всё более озабоченным.
— Что?
— Она говорит: вы показали нам своё. Огонь, воск, глина — все смотрели.
— Это так! — согласился я.
Дарья дослушала и перевела остальное так, как ей было велено ещё третьего дня: слово в слово.
— Теперь они покажут нам. Это будет честно!
Тлагу, тот самый мастер, что сидел у стены и сказал про Звонкую, разложил на шкуре три самородка — не слитки, а три крупных куска, рождённых самой землёй.
Дальнейшие события были исполнены глубокого смысла для Степана, что-то, похоже, поняли Баженов и один из промышленных. Остальные же видели непонятную суету, напомненную то звонкими, то глухими ударами молотов по меди.
У меня возникли ассоциации с «сетевым шаманством» наших айтишников: бормочут непонятные слова, делают тоже нечто непонятное, а в итоге — бац! — и всё заработало. Так и тут, три самородка срослись в цельный кусок, которому постепенно придали форму ножа. Результат понятен, а суть процесса так и осталась в тумане.