На следующий день мы были готовы к выезду. Перед самым выходом Фрол, тревожно оглянувшись, произнёс:
— Ваше сиятельство! Тот тлинкит, что на ученье смотрел…
— Который?
— Который стоял в стороне и людей считал. Он и вчера при разговоре был, когда вы золото показывали. Стоял позади, за спинами.
— И что?
— Ушёл он. Ночью, на быстром каноэ, вдвоём с гребцом. И никто не знает куда.
Отчёт ушёл заказчику. Ночным курьером, с личной доставкой. Тогда я, разумеется, ничего такого не подумал.
— Мало ли у человека дел.
Фрол посмотрел на меня и промолчал.
Пошли десятеро. Я, Ефимка, Фрол, Тыгак, Прокоп. Трое промышленных: Митрий Овчинников, Кузьма Лапин и молчаливый Сидор. И двое чугачей, старший с зелёной плашкой в губе и молодой, которого он ни разу за всю дорогу не назвал по имени.
Взяли две байдарки. Везли их на нартах: при необходимости можно было бы провести разведку на воде. Попрощавшись с Ларионовым, пообещал ему привести весной отряд атна.
— Ваша задача — заготовить юколы и солонины для прокорма.
Тот начал было спорить, что негде взять, но я был непреклонен.
— Если вы на два дня в неделю вместо добычи калана бросите людей на добычу нерестовой сельди, всё у вас будет в достатке! Сделайте ямы со льдом для хранения, а соль я ещё привезу.
На этом расстались, и мой караван отправился в путь. Чугач вёл, показывая, где лёд держит, где под снегом промоина, а в каком месте можно срезать.
Вскоре появилось чугачское селение. Нас приняли спокойно: ночлег в сарае, ром сменяли на рыбу для собак и три каланьи шкуры. Меди тут не было, а про золотой песок сказали то же, что в Ново-Российске: бывает, никому не нужен.
А потом хозяин, наливая мне варева, вежливо спросил через Тыгака, правда ли, что я тот русский граф, который у Ларионова людей учил бегать по тревоге.
Я сказал, что так и есть. Он кивнул и больше ничего не спросил. И мне это страшно не понравилось.
Второе селение нас ночевать не оставило.
Приняли, торговали, взяли товар — а на ночь выпроводили, вежливо и глухо: тесно, дескать. Места было полно. Отказ без объяснения причин, зато безупречно вежливый. Так отказывают, когда решение принято не здесь и не сейчас.
Старший чугач вышел на берег, постоял и вернулся.
— Каноэ, — сказал он через Тыгака. — Вчера лежало. Утром нет.
— Ну и что?
— Дым, — сказал Тыгак и показал подбородком на дальний берег, где над мысом стояло два дымка, слишком ровных для костров и слишком одинаковых.
Чугач добавил ещё что-то, и Тыгак перевёл коротко:
— Он говорит: уходить.
Мы ушли. К вечеру Тыгак присел на снегу и позвал меня. Следы шли параллельно нашим, шагах в двухстах выше по склону. Не прятались особо: тропа известная. У ручья следы спустились к воде и кончились.
— Сели в лодку, — сказал Тыгак.
Наружка. Идут параллельным курсом, дистанцию держат, светиться не боятся — знают, что мы никуда не денемся.
Стало отчётливо ясно, что нас кто-то пасёт. Понятное дело! Богатый караван, малая охрана — присматриваются, прикидывают, не согласимся ли мы сами что-нибудь продать подешевле. А может, и что похуже.
Посовещавшись с Мезенцевым, принял меры. Выслал вперёд на полверсты разведчика, ружья решили держать заряженными и всегда под рукой. Один человек всё время смотрит назад, меняясь каждый час. Остановки стали делать короче, костров днём решили не жечь.
Люди выполняли всё без разговоров, а Прокоп, увязывая нарты, сказал в пространство, что собаки нынче нервные.
На следующий день нам пришлось преодолевать участок открытой воды. Мыс уходил в воду обрывом, и мы четыре часа грузили всё в лодки, перевозили, вытаскивали и разгружали обратно по нартам. Переезд без грузчиков, только вместо квартиры — обледенелый мыс, а вместо лифта его отсутствие.
Но мы это сделали. Груз лежал внизу, лодки на воде, собаки в упряжи, и Кузьма Лапин, отдышавшись, сказал, что вот теперь бы бани.
Митрий ответил, что бани не будет, а будет юкола. Кто-то засмеялся. Я стоял и смотрел, как Ефимка выпутывает из постромок вожака — того самого кобеля, который на погрузке в Ново-Российске опрокинул его в снег и потом всю дорогу вёл в упряжке лучше остальных.
Первая стрела вошла Чернышу под лопатку.
Глава 12
Черныш взвизгнул, страшно, почти вдвое изогнулся, пытаясь дотянуться зубами до черенка стрелы. А через полсекунды что-то с сухим стуком воткнулось в борт нарты в двух ладонях от моей руки, и вот тогда дошло.
Двадцать лет назад по личному времени в меня стреляли из проезжающего джипа. Ощущение оказалось точно такое же: сначала звук выстрелов, крошка стекла летит в лицо, и только потом мысль о том, что это — в тебя. Тогда я сидел в машине, а теперь стоял на голом льду, посреди белоснежной равнины, весь на виду, как мишень в тире.