— Ложись! Нарту вали!
Мы навалились втроём, и гружёная нарта пошла набок медленно, тяжело, как пьяный. Кто-то ещё толкал сзади. Полозья задрались, мешки съехали, и мы попадали за неё — низко, лицом в снег.
Стрелы летели откуда-то с верхушки ледяного гребня, находившегося шагах в сорока, может, в пятидесяти. Ближе, чем хотелось бы. С такого расстояния лук бьёт не хуже ружья, а перезаряжается он намного быстрее.
Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Ровно как на стрелке в девяносто третьем, когда из «мерседеса» напротив вышли четверо, и стало ясно, что разговора не будет. Тело помнило это состояние лучше головы: руки уже работали, когда голова ещё догоняла.
Ефимка пополз к Чернышу.
— Назад! — я поймал его за шиворот и дёрнул обратно, к нарте. — Убьют — кто собак поведёт?
Что он, я не расслышал. Слева ударило ружьё, снег между нартами вспух серой пылью, и стало ясно, что у них там не только луки.
Сколько их, откуда бьют, кто главный — хрен знает. Ты видишь белую стену льда, слышишь щелчки и стук, и всё. Ни строя, ни лиц, ни счёта. Понятно только направление, оттуда ведётся стрельба.
Митрий выставил ствол поверх нарты, выстрелил и тут же нырнул обратно. За ним, с другого края, ударил Кузьма. Тыгак что-то прокричал по-своему в сторону гребня — судя по интонации, ничего доброго.
Над гребнем поднялся человек, прицеливаясь из ружья. Штуцер у меня уже был изготовлен, поэтому, быстро прицелившись чуть ниже ключицы, я выстрелил.
Отдача толкнула в плечо, дым закрыл всё на несколько мгновений, а когда ветер утянул его вбок, на гребне никого не было. Но стрелять не перестали, наоборот: стрелы застучали чаще, злее, одна из них прошла над самой нартой, взбив снег в трёх шагах позади.
Они не отступали. Ждали, когда мы побежим по чистому льду, чтобы расстрелять в спины. И шанс у них был, ещё немного — и кто-нибудь из нас точно не выдержал бы.
— Митрий, Кузьма! По очереди, не частите — пусть смотрят на вас! Прокоп, распутывай! Ефимка, собак в постромки! А я пойду, посмотрю на них поближе!
Я сунул разряженный штуцер Фролу и забрал у него мушкетон.
— Ваше сиятельство, куда⁈
— Давай, делай что сказано — приказал я и полез за торос.
Ледяные глыбы стояли тесно, как гаражи в старом дворе: узкие проходы, тупики, острые углы, за которыми ни черта не было видно. Я шёл вправо, пригнувшись, потом на четвереньках, потом — пополз на животе. Снег набивался в рукава и за ворот, мушкетон страшно стеснял движения и цеплялся за препятствия. Пар от дыхания бил в лицо и демаскировал, поэтому я старался дышать вниз, в снег.
Лёд прикрывал меня от них, но он же прятал и их от меня, что это было хуже всего: я не понимал, где выйду. Может, им за спину, а может — и прямо им под ноги, с парой заряженных стволом. Выстрелю — и останусь с пустыми руками.
Я полз, прикидывал пройденное расстояние, и с каждым десятком шагов становилось всё страшнее. Потому что там, у нарты, надо было просто лежать и стрелять. А здесь — я пёр на них, как берсеркер.
Проход между двумя глыбами вывел меня в разлом, и я, наконец, увидел их спины. Двое находились шагах в пятнадцати, боком ко мне, укрываясь за наплывом. Один держал в руках натянутый лук, другой сидел на корточках, и оба смотрели в сторону нашей нарты, никто из них не ожидал атаки с другого направления.
Мушкетон в упор — это как обрез. Тщательно целиться не требуется, достаточно просто направить ствол в их сторону.
Я поднялся, нажал на спуск, и рявкнуло так, что заложило уши. Ближнего отбросило на лёд, второй дёрнулся, повернул ко мне лицо — молодое, безбородое, с открытым ртом, — и потянулся за чем-то у пояса.
Мгновенно вырвав из-за кушака Лепаж, я выстрелил, не вставая в позицию, от бедра, шагов с шести. Он сел, и завалился набок.
Всё! Два ствола на руках, и оба пустые. У меня оставались только нож, шомпол и обаяние.
И вот тут они поплыли. Я видел такое на разборках: пока сзади тихо, толпа стоит стеной, но стоит хлопнуть за спиной — и остаётся куча одиночек, разбегающихся в разные стороны. Этим хватило пары выстрелов с той стороны, где противника не должно было быть вовсе! Кто-то заорал длинно, на одной ноте, и они посыпались из-за гребня вниз, куда-то к берегу.
Никто из них не и мысли не допустил, что к ним в тыл забрался один-единственный отморозок, бежали они от примерещившейся толпы невесть откуда взявшихся врагов.