По уму мне стоило обыскать убитых, взять их ружья. Но времени не было — сзади уже появились еще несколько нарт преследователей. Поэтому, не тратя времени на убитых, я бросился назад. Единственное, что успел понять: мы завалили четверых, и они теперь истекали кровью рядом с бесившимися от выстрелов и запаха крови собаками. Наста под ними уже не было — лишь тёмное, расползающееся, дымящееся на морозе пятно.
К своим я вернулся бегом. Меня потряхивало — не от страха, тот уже закончился, а от того, что приходит после стычки и называется забавным словечком «отходняк». Ефимка уже выпутал Черныша и валил его на груз, поверх мешков, Прокоп орал на собак, а Кузьма хлопнул меня по спине так, что я чуть не уселся на пятую точку.
Мы победили. Не окончательно, всего секунд на пять. Старший чугач уже перестал улыбаться и показал рукой за дальнее ледяное поле.
Оттуда шли нарты. Одна, вторая, третья — и ещё, за ними, чёрными точками. На каждой стояли люди. То, что мы разогнали, было передовой группой. Резерв подъезжал прямо сейчас!
— Гони! — заорал я. — Всё бросай, гони!
И мы погнали, а сзади, из-за гребня, уже кричали своим уцелевшие враги.
Началась погоня. Долгий, изматывающий марафон по глубокому снегу, покрытому толстой коркой наста.
Две нарты тащили на себе обмёрзшие байдарки, ловившие каждый порыв ветра как парус. Третья везла припас и Черныша. Собаки уже хрипели, запасных мы поставили всех до единой, и всё равно на любом подъёме люди спрыгивали и толкали полозья руками.
Сзади нас нагоняли свежие упряжки, идущие налегке.
Старший чугач обернулся, посмотрел назад, потом на меня, на байдарки… и ничего не сказал. Ему и не надо было. Без слов было понятно — лодки нас задерживают. Но, черт возьми, как без них преодолевать разломы во льду?
Байдарки я сохранял до последнего. Без них берег переставал быть дорогой: любая полынья, любой обрыв в воду — и ты встанешь. С ними можно было обойти, что угодно.
Но через пару верст стало окончательно ясно, что выбора у нас нет.
— Стой! Режь крепления!
Мы навалились втроём и сбросили первую байдарку в снег — она ухнула боком, обиженно хрустнув обшивкой. Вторую свалили следом. Кузьма выхватил из-под неё мешок, я рявкнул на него, чтобы бросил, и он послушался.
С лодок взяли только оружие, порох, юколу, шкуры и мешочек с образцами. Всё прочее осталось лежать в снегу рядом с ними — большой, хорошо заметный памятник нашей поспешности.
Разгруженные нарты пошли легче. Собаки почуяли облегчение и прибавили.
Сидя в нарте, Фрол с Митрием кое-как зарядили мне штуцер и мушкетон, а затем и свои ружья. Пальцы на морозе не гнулись, порох просыпался мимо, Митрий шипел сквозь зубы. Лепаж остался пустым — на него уже не хватило ни рук, ни времени.
И тут я увидел торосы, они шли поперёк нашего следа длинной грядой, высокие, с провалами и щелями, — и след наш проходил вдоль них, как коридор мимо открытых дверей.
— Все вперёд! — крикнул я. — Не останавливаться, идём, как шли! Прокоп, лёгкую нарту мне и четырёх собак. И все оружие, что заряжено.
Фрол тут же понял, о чем речь.
— Ваше сиятельство, я с вами останусь!
— Пошёл вон.
— Ваше сия…
— Я сказал: пошёл! — Я взял его за отворот и придвинул к себе. — Я вас сюда завёл, я и хвост прикрою. Ещё слово — и пойдёшь пешком.
Он посмотрел на меня мгновение, повернулся и пошёл к нартам. Прокоп отвёл мою упряжку за дальний гребень, привязали вернулся. Но я погнал его следом за остальными — а он ещё оглядывался, зараза, пока не скрылся.
И стало тихо. И в этой тишине ко мне приближались нарты с преследователями. Одна, две… четыре… шесть… восемь.
Стало как-то не по себе. Пока рядом с тобой люди, ты ими командуешь, и на это уходят все мысли и переживания. А вот один, в щели между двумя ледяными глыбами, ты внезапно очень подробно понимаешь, что будет, если враги пойдут не по следу, а возьмут, к примеру, чуть правее… Никто же не прикроет! Да никто даже не узнает, как именно ты погиб!
Ладно, это все пустое. Ставки сделаны, пойнтер тянет карту. Остается надеяться на ловкость рук и крап, а в данном случае — на верность глаза и твердость руки молодого графа. И на мой собственный опыт.
Я лёг, положил штуцер на выступ и стал направлять выдох вниз.
Они шли быстро. Передний остановился, наклонился, рассматривая след, и что-то крикнул назад. Я подпустил их на полсотни шагов, прицелился из мушкетона и выжал спуск.
Выстрел разорвал тишину, у меня заложило уши. Переднего тлинкита развернуло и уронило лицом в снег. Второй, сидевший на нартах, схватил ружье.