Мои спутники оттаивали на глазах. Кузьма первым делом полез к горшкам, Митрий заснул сидя, Ефимка вертел головой и разглядывал столбы, а Прокоп немедленно нашёл общий язык с местными собачниками — безо всякого толмача, на пальцах и на матерных междометиях, понятных, судя по всему, уже и здешним аборигенам.
Кормили нас много и разнообразно. Печёная рыба, варёная рыба, сушёная рыба. Мясо. Жир в плошках, куда всё это макали. Сушёные ягоды, сладкие до оскомины, — после юколы они шли как пирожные.
Дорожный остаток рома я отдал хозяевам. Его было немного — фляга да початый бочонок, — и я нарочно передал всё Кетлю в руки, при всех, чтобы он сам решал. Он и решил: разлил старшим и тем троим, кто вёл баты через воду. Вышло по глотку, зато с толком. Молодые смотрели с завистью, старики — с уважением, а меня в этом доме окончательно записали в люди, которые понимают, как надо.
Под навесом у стены стояли наши бочки. Я разглядел их днём при погрузке: три пустые, брошенные как попало, и три целые, укрытые от снега рогожей и приваленные плавником. Я уважительно поднял бровь. Чего бы ни опасался Баранов, род Кетля не спешил всё пропить, расходуя ром потихоньку.
К вечеру дом гудел. Я травил истории через Фрола — про кита, про испанца в Калифорнии, про то, как в Петербурге государь ездит в санях без охраны, — и врал, конечно, немилосердно, а Фрол переводил, местами добавляя от себя. Смеялись. Хорошо смеялись, по-настоящему.
Вот тогда я и вытащил мешочек.
— Спроси, — сказал я Фролу и высыпал на ладонь корольки.
Разговор не оборвался, но стал тише. Кетль взял один, поднёс к огню, повертел. Передал соседу, тот — дальше. Корольки обошли круг стариков и вернулись ко мне.
Рядом лёг кусок руды, притащенный мной с Медной — тяжёлый, пёстрый, с красноватыми и синими отсветами на изломе.
— Спроси прямо: видели такое в своей земле? Не в торговле, не привозное — у себя.
Фрол спрашивал долго, потом ещё раз, потом переспросил старшего у очага. Тот отвечал коротко.
— Не знают, ваше сиятельство, — сказал Фрол. — Кетль говорит: такой камень красивый, но на нож не годится. Про такое место не слышал. Старик говорит: медный камень видел у людей с материка, тот приходит торговлей, но другой.
— А в скалах? В ручьях? Пусть подумают.
Подумали. Поговорили между собой — я по лицам видел, что говорят честно, без хитрости: перебирают, вспоминают, спорят. Один назвал какое-то место, другой махнул рукой.
— Говорят, нет такого. И тот камешек, что он видел, чуть другой.
Они даже сыскали и показали мне кусок колчедана, игрушку для детишек. И правда, отличался. Я предположил, что это чистый медный колчедан, без примеси железа. На всякий случай выменял на серебряный гривенник. Поменялись охотно, но это была именно мена. В монетке видели не средство платежа, а редкую безделушку, которую можно нашить на одежду или вплести в волосы.
На Ситке покажу нашим «медных дел мастерам», пусть оценят. Да и лишний образец не помешает.
Я сидел у огня в тепле и сытости, среди людей, которые двое суток назад были мишенями в моём прицеле, а сегодня кормили меня рыбой, — и разведка моя опять упёрлась в пустоту. Ни меди, ни золота, ни зацепки.
Давить я не стал. Люди приняли меня как гостя. Они не обязаны знать, что лежит у них под ногами.
Утром чугачи сказали, что дальше надо идти к Ши-Атике. Фрол перевёл название и добавил своё:
— Это, Ваше сиятельство, земля Ситки. Ново-Архангельск наш там.
Я прикинул путь по берегу и уже видел эти нарты, и снег по колено, и собак, которым это всё поперёк горла, — но тут вмешался Кетль.
Через Фрола он объяснил просто: зачем по снегу? Загрузим людей, собак, нарты и мешки в баты, пройдём вдоль островного берега — вода своя, знакомая, — и высадим там, где идти будет удобно. Два дня против шести.
Спорить не хотелось. Действительно, по воде быстрее и надежнее — по крайней мере, когда нет шторма.
Грузились у скалы, к которой удобно подходили лодки. Таскали разобранные нарты, мешки, упирающихся собак; я стоял выше по камням и следил, чтобы ничего не забыли — за трое суток мы уже дважды бросали вещи, и третьего раза мне не хотелось.
И тут из-за гор впервые за несколько дней показалось солнце.
Низкое, зимнее, слепящее. Оно легло вдоль пролива длинным жёлтым лучом, и скала передо мной вдруг перестала быть серой.
По свежему сколу, там, где недавно отвалился пласт, шла белая полоса кварца. И в ней что-то горело. «Слюда!» — подумал я сначала. Её тут полно, блестит на любом камне. Я подошёл ближе и присел на корточки. Нет, это не слюда, та даёт мелкие плоские блёстки, рассыпанные по всей породе, и они белесые, стеклянные.