— Тогда лодки, — сказал я. — Раз хозяев не достать — оставьте их пешими!
Вот это Сукину понравилось. У него аж усы дрогнули.
«Елисавета» подобралась к отмели настолько, насколько позволяла глубина, и пушку перевели на брошенные баты. Стреляли неспешно, как в тире, поправляясь после каждого выстрела. Первое ядро подняло щепу. Второе развалило корму. Дальше пошло веселее.
Четыре лодки превратились в кучи мокрого дерева на гальке. Занятие это, в общем, дурацкое на вид — жечь тачку, когда угонщик уже ушёл огородами. Да ещё и тратить драгоценный порох. Вот только бата в здешних местах тоже не копейки стоит, да и изготавливать её много времени и труда занимает.
Мы ограничивали противника в мобильность и снижали шансы на спасение конкретно у этих, что скрылись на берегу.
Из воды тем временем подбирали живых. Шлюпка ходила туда-сюда, матросы вылавливали баграми и руками — кого за шиворот, кого за волосы. Кое-кто уже и не трепыхался: в такой воде человек за десять минут перестаёт быть воином и делается мокрым трясущимся мясом.
Потом настала и наша очередь. Мы подошли к борту, и сверху полетели концы. Первыми подняли собак — в петлях, по одной, как в Ново-Российске, только на этот раз никто не смеялся. Черныша Ефимка передал наверх на руках. Потом полезли люди.
Я перевалился через планширь и оказался среди своих. Степан стоял у самого борта — без шапки, в распахнутом кафтане — и не говорил ни слова, только тряс мне руку и мотал головой. Мне сунули в руки горячее питьё, одновременный ор множества людей слился в непонятный гул. Кузьма обнимался с матросами, будто вернулся с войны, а не с прогулки в тринадцать дней. Хотя-я… может, он и прав!
А после всё это как-то само стихло. Убедились, что наши все живы, Прокоп проверил собак: обошёл всех, осмотрел лапы, обругал двоих за драку и только тогда сел на бухту троса. Черныша уложили в затишке у камбуза, и он немедленно уснул.
Самому не верилось, но мы снова выкрутились! Кетль с несколькими своими поднялся на судно: пленных надо было допрашивать, а без него мы бы половину не поняли. Три баты с оставшимися гребцами двинулись за нами налегке.
Отпустило меня только на палубе, и первое, что я сделал — полез к Сукину требовать войны.
— Иван Андреевич, надо собрать людей в Ново-Архангельске, вернуться сюда и прочесать этот берег. Они пешие, без лодок, есть раненые. Да мы их за два дня выловим.
— Нет! — снова отказал мне он. — Вдруг отряд не собрать, дня три потребуется, за это время их союзники вывезут! Или того хуже — они усилятся и засаду устроят.
Я постоял, подышал и про себя признал, что он прав. Вслух сказал только:
— Курс на Ново-Архангельск!
Тут кок выволок на палубу котёл, и над ним поднялся такой пар, что у меня свело челюсти. За эту кашу я в ту минуту отдал бы, пожалуй, и половину жилы. Промышленных увели в кубрик, мокрое сняли, раненых — двух подобранных из воды и одного нашего с рассечённой о планширь рукой — перевязали. Собак разместили в затишке между шлюпкой и бортом, и Прокоп немедленно с кем-то из матросов поругался за место.
Я сидел на бухте троса с кружкой, грелся изнутри и снаружи и захотел кое-что прояснить.
— Слушайте, Иван Андреевич, — сказал я, когда он в очередной раз проходил мимо. — Вы понимаете, что произошло? Вы вышли из-за мыса ровно в ту секунду, когда нам оставалось только красиво помереть. В жизни так не бывает, только в книжках.
Сукин остановился.
— Никакого чуда нет, — сказал он. — Союзные колоши и алеуты ещё вчера донесли, что в протоке появились чужие баты, ждут кого-то. Это не дело, я и вышел разобраться!
Я поставил кружку и изобразил полное внимание.
Рассказал он коротко, как докладывают: только то, что видел и слышал сам, без домыслов. Позавчера в дальней протоке появились чужие лодки. Рыбу с них не ловили, плавник не собирали, вообще ничего не делали — сидели в затишке и ждали. Местные, которые ходят туда за палтусом, не могли этого не заметить. Вчера их гонец добрался до Ново-Архангельска. Сукин доложил Баранову, оставил батареи на заместителя-канонира и утром вышел посмотреть, что тут за гости такие.
— Кого они ждут, я не знал, — закончил он. — Думал, разведка. Или на нашу шхуну засада. Про вас у меня вообще мысли не было, Ваше сиятельство, я ведь знал, что вы на нартах по берегу идёте.
Пленных допрашивали там же, на палубе, у грот-мачты. Шестеро, мокрые насквозь, замотанные в чужие одеяла. Двое молчали в тряпочку, остальные говорили — не от любви к нам: вытащенный из ледяной воды вообще плохо соображает, кому и что он несёт.