— Толково придумано!
— Толково! — Баранов посмотрел на меня как на ребёнка, который хвалит фейерверк, не зная цены пороху. — А кто их строить будет?
Это да, народа много потребуется: судостроители, пильщики, лесорубы, углежоги кузнецы… Но эти хотя бы имеются, просто загружены до предела. А где взять офицеров и матросов на тендеры и канонерские лодки? Артиллеристы к пушкам, которых, кстати, тоже дефицит, мне даже на береговые батареи не хватает.
— Где рабочие руки на всё достать? — задал вопрос Александр Андреевич.
В горнице стало тихо, только свечи потрескивали. Кусков перекладывал бумаги. Сукин уставился в стол.
Строить надо было ещё вчера. А некому, хоть тресни! Вот такой, господа, бизнес-план.
— Есть где, — сказал я. — Только надо перестать делать всё своими руками.
Баранов поднял бровь.
— В каком смысле?
— В прямом. Нас тут сколько? Две с половиной сотни на всё про всё, включая баб, стариков и Архипыча. А вокруг — тысячи людей, которые умеют валить лес, таскать грузы, ходить на батах и воевать лучше нас. Надо нанимать.
— Колошей?
— И этих, и атапасков, и чугачей, и кодьякцев — всех, кто пойдёт. Работников возьмём на самый простой труд, не требующий языка. Лесорубами, землекопами носильщиками, помощниками углежогов, плести загородки и заездки ставить, груз носить, дрова и уголь готовить. Большего им не доверишь. Затем — воины. Из атапасков и тех тлинкитов, что Котлеана терпеть не могут. Пусть ходят по его земле, жгут стойбища и не дают покоя. Эти — ценнее первых! И третье — наём тлинкитов вместе с их батами. Пусть котлеановских по здешней воде гоняют те, кто в этих протоках родился.
— Тут сущая правда, — сказал Кусков, и я мысленно записал ему плюс. — Половину чёрной работы они снимут и охотно. Я уже пробовал, за железо идут.
— И насчёт воды тоже, — добавил Сукин. — Мои матросы в этих протоках слепые котята. А любой мальчишка с баты знает, где мель, где течение и где напрямик.
Всё шло прекрасно ровно до того момента, пока Баранов не сказал четыре слова.
— Не на что нанимать!
Мне пришли на память слова бывшей жены барона Мюнхгаузена из фильма: «Ты хочешь испортить нам праздник?»
— Ром почти весь разошёлся, — раскрывал он свою мысль. — Зерна мало, да и не ценят они его толком, им наш хлеб непривычен. Соль своя уйдёт вся, до последнего фунта, — рыбу солить. Железный меновой товар — топоры, ножи, котлы — выбран подчистую, а новый будет весной. Если довезут. Чем платить прикажете? Обещаниями?
Ими, к слову, платят куда чаще, чем принято думать. Но не в первый же раз, тут он прав. Впрочем, в этот раз у меня есть готовая идея, так что «испортить праздник» я Александру Андреевичу не позволю!
— Так есть же! — сказал я.
— Что есть?
— Медь!
За столом стало очень тихо, Кусков даже бумаги отложил.
— Мы уговорились ножи бронзовые лить, заготовки делать, — продолжал я. — Печь работает, мастер имеется, кокиль тоже. А кроме того у нас имеется обшивка с «Клео». После того, как мы отложим потребное для атапасков, у нас останется ещё около трёх длинных тонн меди! Но в листе она недорого стоит.
Тут бы мне развернуть мысль дальше, но я, идиот, ждал согласия и замолчал.
— Нет, дорого! — немедленно возразил Кусков. — Сейчас из пуда меди 16 рублей чеканят, но в слитках она все 18 стоит.
Я прикинул в уме. Три длинные тонны — это без малого сто девяносто пудов.
— Да, больше трёх тысяч получается, большие деньги! — согласился я.
— То в слитках, — вставил Баранов. — А листовая раза в полтора-два дороже!
— Это если лист новый, — возразил Кусков. — А у нас он — с корабельного днища, гнутый, дырявый от гвоздей и просоленный насквозь.
— И что же он, по-вашему, дешевле слитка?
— Не меньше! Но и не вдвое против него, не новый же!
— А доставку кто считать будет? — Сукин тоже влез в их внезапную свару. — Медь эту в Россию из Сибири волокут, а сюда через два океана. Тут любая железка на вес золота, а вы про петербургские да лондонские цены толкуете.
— Так и я про то же! Значит, дороже!
— Цены нет вообще, если покупателя нет.
Ну и пошло веселье по кругу. Те-е-ек-с! Один считал по слитку, другой по новому листу. Третий требовал скидку за дырки от гвоздей, а ему набавляли за доставку через два океана. Каждый настаивал исключительно на своей правоте! Кусков полез за бумагой и начал писать столбиком.