Разумеется, первым я подозвал к себе Кетля. Ему я дал ружьё. Хорошее, не торговый хлам — из моих собственных запасов, чищеное, с рогом пороха и мешочком пуль. Взял обеими руками и вручил — как вещь, а не подачку.
По толпе прошло движение. Дать колоше ружьё — это здесь и сейчас не плата и не подарок. И даже не награда! Это, если угодно, политическое заявление!
— Скажи ему, — велел я Фролу. — Что это не за красивые глаза. Первое: он принял русских, за которыми шла погоня, и не выдал их. Второе: его люди перевезли нас через воду, когда идти было некуда. Третье: за это на него и его людей напали, но он от нас не отступился!
Фрол перевёл. Кетль слушал с непроницаемым лицом, но ружьё держал так, что понятно было — не отдаст никому.
Ну и ножи, само собой. Каждому, кто ходил со мной от Якутата до Ситки, — добрый нож: Ефимке, Фролу, Тыгаку, Митрию, Кузьме, Сидору, обоим чугачам и Прокопу. Тот свой немедленно попробовал ногтем и остался доволен.
Роду Кетля — ткань, иглы, сладости и малый бочонок рома ведра на два. Не бочку, заметьте! Разница между щедростью и дуростью, как известно, измеряется в вёдрах.
— И скажи, — добавил я. — Что это — плата за прошлое. За будущее платим отдельно.
Кетль ответил длинно, и Фрол переводил, спотыкаясь. Сказал он, что отвечает только за себя, а за род говорить не может: род решает сам, и старшие ещё будут думать. Но то, что люди Котлеана напали на них подло, в своей же воде, помнят все, и просто так это не оставят.
— Спроси: сколько людей он может привести? — сказал я.
Кетль подумал, посчитал что-то на пальцах и ответил.
— Говорит, что его род человек двадцать пять даст, — сказал Фрол. — Может, тридцать. И к соседям пойдёт, поговорит, у тех тоже к Котлеану счёт имеется.
— Отлично! А когда?
И вот тут Кетль прибавил ещё одно, коротко и совершенно бесхитростно, как о вещи очевидной.
— Говорит: когда скажем. Но только если им заплатят, как атна.
Я чуть не заржал в голос. Сутки назад мы сидели в горнице и, как бухгалтеры, спорили, по какой цене учитывать гнутый лист с корабельного днища. А сейчас передо мной стоял мужик, готовый дать за этот самый лист тридцать вооружённых людей, знающих здешние протоки с рождения.
Вот она, покупательная способность в чистом виде! Живьём, в парке из птичьих шкурок и с ружьём в руках. Картина маслом!
— Скажи, что заплатим, — ответил я. — И что за баты платим отдельно.
Тоже неплохо! Пусть меньше, чем от Акаитчо, но зато местность знают, как свои пять пальцев!
Глава 15
Сельдь мы ждали, как на стройке ждут фуру с цементом: сроки горят, аванс проеден, все ходят злые. Только наш груз должен был прийти сам и не по дороге, а морем. Птиц над заливом с каждым днём прибывало, чайки орали как оглашенные, а тлинкиты божились, что видели первые серебристые всплески. Косяк шёл где-то рядом, но к нам пока не сворачивал. Опоздает на месяц — и дело дрянь!
Хозяйство к приходу рыбы готовили без моих понуканий. Кусков гонял народ с утра до темноты и достал уже всех, тем более, что люди работали без понуканий: доделывали сети, конопатили бочки, набивали ледники снегом. Коптильни стояли пустые и вычищенные — хоть сейчас загружай. А я ходил и смотрел. Все наши планы держались на трёх неделях рыбьего хода. Соль есть, бочки готовы, руки найдутся — а без рыбы вся эта красота не стоит ни хрена!
Лихорадочно готовились не только мы, Тыгак говорил, что в тлинкитских селениях сейчас то же самое — вяжут корзины, чинят ловушки, старики нюхают ветер. Рыбий ход тут один на всех: и на друзей, и на врагов, и на тех, кто пока не решил, кем ему выгоднее быть.
Утром серединой залива, не таясь, к Ново-Архангельску подошли баты двух родов — из тех, что осенью отдали нам аманатов. На носу передней баты белел орлиный пух — мирный знак, это я уже знал. Воинов при них сидело всего ничего, оружие лежало на днищах. В общем, драки эта делегация не искала.
Говорить решили в одном из недавно построенных бараков. На дворе — холодновато ещё, все поневоле начнут торопиться, а нам спешка в отношениях с «почти союзниками» не нужна. В конторе же у Баранова — тесно!
Старший из переговорщиков держался настоящим послом: спина прямая, бобровый плащ, речь размеренная. Фрол переводил и мрачнел. Выходило вот что: Котлеан и его союзники предлагают на время хода сельди водяное перемирие. Пока идёт рыба, на воде никто никого не трогает. Рыба, дескать, общая, а война подождёт. Водяное перемирие, стало быть. Чисто по Киплингу — жаль, автор ещё не родился.
Быстро стало ясно, что хлопочут наши гости не за Котлеана, а за свои интересы. Баранов повертел предложение так и этак и задал вопрос, который вертелся на языке у всех: