Любое чудо-оружие сначала пробует убить своего создателя — это у него вроде проверки на профпригодность. Гребцы-тлинкиты после того случая косились на пушку, как на злого духа, и пришлось Тыгаку растолковывать: дух здешний, прикормленный, жрёт только Котлеановых.
Переделали все три баты. Одну назначили в засаду, две — стеречь промыслы, наши и дружеские: пусть стоят на виду и самим видом отбивают дурные мысли. Обычные лодки пошли в разведку и в приманки. Туда я поставил лучших: Кетля с его кровниками — чистый спецназ, только в шкурах — и Уралова. Опаснее дела на этой войне не было, но и злее этих двоих — тоже.
Сам я сел на канонерскую. Раньше полез бы в приманку первым, но уроки этой зимы даром не прошли: рисковать — так с главным козырем в руках. А «Елисавета» по уговору ушла мористее, будто её вся эта возня не касалась вовсе. Пусть соглядатаи Котлеана так и доложат.
А потом пошла сельдь. Не косяк — стихия: вода у берегов потемнела и будто закипела, серебро шло стеной, забивалось на мелководье, в ловушки, чуть не на голый песок. Доставка на дом, только успевай брать!
Птица пикировали на воду без перерыва, подтянулись нерпы и сивучи, дальше по заливу закачались белые спины — белухи пришли плотно перекусить. А где-то вдали виднелись и фонтаны китов.
«Эх, взять бы эту гору мяса!» — вздыхал я про себя. Да, говорят, оно не очень, но там и жира полно, и другие «вкусности». Сделал зарубку на память, сейчас — не до того. Наши сети тем временем брали столько, что засольщики не поспевали, и Кусков впервые за зиму ходил с довольным видом.
Наши приманки принялись за дело на другой же день. Одинокую промысловую бату Котлеана взяли чисто: подошли под видом рыбаков — и дел на минуту! Лодку с рыбой Уралов пригнал к складам и сдал Кускову — тот принял и даже не ворчал, случай небывалый. У большой ловушки Котлеана постреляли поверх голов и по бортам — люди сыпанули в лес, бросив всё — и рыбу, и снасть. Соседей при этом и пальцем не тронули: Кетль сидел в передней лодке и показывал, где чьи вешки. Это было важнее военного успеха — пусть вся вода видит: лупят не всех, а только Котлеановых!
Добыча пошла лёгкая, даже слишком. Я уже начал беспокоиться, что враг отсидится на берегу и вся моя засада прокиснет без дела, но напрасно. На третье утро мимо нас проскочила разведочная лодка, и гребец стоя вскинул весло: погоня! Следом показал три пальца: три баты. И развёл руки во весь размах: одна — большая.
Клюнуло! Теперь главное, чтобы добыча не сорвалась.
Мы стояли в затишке, в узкой горловине, где протока сжимается меж двух лесистых мысов. Канонерку я с вечера велел притереть к самому берегу и спрятать под нависшие ветки — с воды не разглядишь, пока не упрёшься. Сидеть в засаде — работа для терпеливых, а я к этой породе отродясь не относился, у меня от одного слова «ждать» аж зубы ныли!
Сначала было тихо, только сельдь плескала у отмели. Потом из-за поворота донеслись крики, много голосов разом, и дробный стук вёсел. Погоню мы услышали раньше, чем увидели, и от этого делалось только хуже: сколько там стволов и луков — поди знай! Сердце заколотилось с усердием отбойного молотка. Ставки сделаны, оставалось не сморгнуть — как в покере, когда на кону всё, что есть.
— Ждать! — прошипел Сукин, не отрываясь от щели в щите. — Пугнём раньше времени — развернутся, ищи их потом по всему заливу.
Время растянулось, как холодная смола. Наконец из-за поворота вылетела наша приманка. Гребцы выкладывались по полной и курс держали точно на два белых шеста, что мы вбили у отмели. Прошли створ — и разом ушли вправо, за мелководье, куда тяжёлой лодке хода нет. А следом из-за поворота вывернулся нос большой баты. Здоровенной, в красной родовой росписи, и народу в ней сидело — как семечек в подсолнухе. За ней держались ещё две, поменьше, и расходились ближе к берегам — обходили наших беглецов с флангов.
Пора! Мы почти выскочили из-под укрывавших нас веток, и четыре гребка вывели канонерку на середину — поперёк протоки, носом на гостей. Для них мы были грузовой лодкой, каких на воде десятки: встала на дороге какая-то дура, рыбой гружённая. С большой баты нам даже заорали что-то весёлое: добыча сама лезла в руки, отчего же не радоваться.
Сукин вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.
Щит ушёл в сторону. Чёрный зев фальконета уставился вдоль протоки, и на большой бате его увидели — передние гребцы разом бросили грести, будто вёсла раскалились. Но поздно!
— Пали!
Грохнуло так, что небо присело. Канонерку осадило назад и мотнуло, я ухватился за брус, гребцы табанили, тормозя откат нашей лодки, а расчёт уже наваливался на станок, подбивая клинья обратно. Всё заволокло дымом, кислым и белым, а когда его сдёрнуло ветром, я увидел, что натворила картечь, пущенная вдоль набитой людьми посудины. Передних смело. Вёсла брызнули обломками, задние повалились друг на друга, и бата, потеряв ход, покатилась на отмель. Ни развернуться, ни грести, ни атаковать — каша из людей, щепы и крика. Эта бата уже никуда не шла, медленно наполняясь водой. Зрелище тошнотворное, но я не стал отворачиваться. Знал, на что иду.