Лица делегатов не дрогнули — хоть портреты с них пиши. А потом пошёл перекрёстный допрос, и я их почти зауважал: спрашивали не об ерунде, а строго по делу. Но я подготовился к самым каверзным вопросам. Врал вдохновенно, как Штирлиц в кабинете Мюллера.
— Сколько у русских лодок с пушками?
— Считайте по выстрелам. Только сразу предупреждаю: пальцев не хватит!
— Дойдёт ли такая лодка до дальних проток?
— Для того и строилась. Ходит там, где «Елисавета» днищем скребёт.
— А если придут англичане с большими кораблями?
— Приходили уже одни такие. Спросите капитана Хейга, понравилось ли ему у нас.
— Почему русские берут аманатов, а своих не дают?
— Ну, так не мы же к вам пришли! Кому мир нужнее, тот и обеспечивает гарантии.
— А после Котлеана вы не приметесь за остальных?
— Мы здесь торгуем. Война портит цены, а мёртвый сосед мехов не приносит.
Но они не унимались, переспрашивали на разные лады, с заходами и подковырками, и я чуял, что разговор вязнет. Слова они уже слышали, трофеи уже видели. Но лёд недоверия не трескался. Этим людям нужно было что-то увесистее слов, но для наглядной демонстрации мне нужно было, чтобы они сами подняли нужную тему.
Не выдержал — кто бы сомневался — давешний сухой старик с глазами торговца. Он поднялся, выдержал длинную паузу для солидности и сказал то, ради чего всё и затевалось.
— Мой род не хочет умирать за Котлеана, — перевёл Фрол. — Но песням у костров вождь не верит. Прежде чем отдать аманата, он желает увидеть сам, правда ли русское оружие таково, как о нём поют. Слова легки, говорит он. Покажи!
По рядам прошёл согласный гул.
Я, разумеется, изобразил недовольство. Подумаешь, оружие им покажи! Может, ещё казну открыть и жён на ночку предоставить? А на самом деле внутри меня всё плясало от восторга. Вот вы, голубчики, и попались!
Пока они галдели, Сукин запустил представление. Из-за мыса в бухту вошли баты — одна, другая, третья, все с закрытыми щитами носами, и на каждом носу угадывалось что-то тяжёлое. За ними ещё три, чуть мористее, не подходя близко. Шли красиво, строем уступа, не торопясь — фарватер здесь наш, вода наша, ходим, как хотим. Гости на брёвнах считали вслух. Потом одна из бат скрылась за островком, а через время вывернулась из другой протоки — и счёт у зрителей сбился. Семь? Восемь? Сукин, собачий сын, дирижировал этим парадом с берега, по одним ему ведомым отмашкам, и морда у него была каменная, чисто капельмейстер на высочайшем смотру!
Ну всё, подумал я почти с нежностью. Восемь канонерок, ага. Да у нас столько фальконетов не наберётся, даже если пустить в дело старьё, из которого и на суше ослабленным зарядом один раз выстрелить стрёмно!
— Это наши лодки. А ещё у нас стрелки с новыми ружьями — такими, из которого я свалил Скаутлельта, — закрепляя успех, важно заявил я. — Они без промаха бьют на сто пятьдесят шагов. Вон, Кетль знает. До сих пор нагрудник пробитый таскает!
Кетль подтвердил — и с удовольствием, в подробностях, с показом дырки.
Гости разом обернулись к козлам у частокола. Четыре десятка стволов с «оптикой» глядели над бухтой, как маленькие пушки. Спрашивать, зачем ружью вторая труба, после парада бат никто не стал. И так верили, благо с расстояния это проще.
К вечеру часть гостей запросила разговора о деле. Но несколько человек, самых осторожных, всё же упёрлись.
— Не только я решаю, — развёл руками самый упрямый. — Без старших такое не делается. Надо ехать, советоваться.
Ладно. Я отвёл им время до конца хода сельди и повторил через Фрола: условия для всех одни, а для опоздавших они станут тяжелее.
И тут с дозорной вышки заорали: «Парус!»
Стрельбище смело, как ветром. Сукин, не дожидаясь команд, погнал людей к батареям, делегаты повскакали с брёвен, как при учебной тревоге, а наши все разом вспомнили мои байки про англичан. Да и у меня, признаться, под ложечкой засосало: если Фрейзер выбрал именно этот день — весь мой спектакль пойдёт на корм рыбам вместе с декорациями.
Судно вывернулось из-за дальнего мыса, и с «Елисаветы» замахали: свои! Шхуна «Эбигейл» — ещё один «рояль в кустах» моего спектакля, только не заготовленный мной заранее.
Я выдохнул и стал смотреть, как шхуна катится к рейду. У борта среди матросов торчала фигура на две головы выше остальных — чёрная, седая и необъятная. Старый знакомый с Санта-Катарины, собственной персоной.
И тут в голове у меня снова щёлкнуло. Спектакль-то, выходит, ещё не кончен. У антрепренёра нашёлся ещё один номер в программу.