К вечеру следующего дня добрались до дальних люков «Невы». Отодвинули крышку первого — и я завис, как над сундуком с приданым. Ружья. Много ружей!
— Откуда? — поразился я. Вроде бы Китай никогда в число великих оружейных держав не входил…
Капитаны переглянулись и выложили историю. В армиях Европы нынче мода на перевооружение: у Наполеона с англичанами свои тёрки, вот и меняют стволы, а всё старое и разнокалиберное добро тамошние негоцианты сваливают за бесценок китайцам да в другие «медвежьи углы». Ружья, пистолеты, кое-что из холодняка и даже пушечки.
— Вам же воевать скоро! — Уоткинс развёл руками с видом благодетеля.
— Вот мы и прикупили, — сдержанно добавил Лисянский, и по голосу было слышно: торговался за эти ящики он лично и результатом доволен.
Молодцы, оба. Я велел поднимать ящики наверх — и первые четверть часа сиял, как именинник: охренеть сколько боевого железа! Стволы лежали рядами, в масле, как сельди в бочке. А потом мы начали рассматривать их пристальнее, и до меня дошло, отчего всё это отдавали за гроши. Калибры вразнобой, замки от разных мастеров, ложа треснутые, у иных курок болтался, как пьяный на трапе. Вещевой рынок из девяностых, а не арсенал: половина — левак, четверть — рухлядь, и всё вперемешку.
Ладно. Девяностые приучили меня к мысли, что хлам — это просто товар, которому не сделали сортировку. Вот мы и устроили её тут же, у склада, конвейером: Сукин отвёрткой и щупом ковырялся в замках, щёлкал курками и заглядывал в стволы, Ефимка замерял калибры, Архипыч записывал. Ну а я командовал процессом — кто-то же должен командовать?
Добрые стволы — исправный замок, ровный канал, ходовой калибр, — те, что держат полный заряд без сюрпризов:
— Это нам!
Побитые, но живые — пружина лопнула, кремень никуда, ложе расколото, затравка забита:
— Это в починку! — Сукин кивал и откладывал к себе: мелкая хирургия, наши справятся.
Исправные, но калибром вкривь и вкось — под них у нас ни пули, ни формы:
— Это — союзным индейцам, всё равно под него пуля специальная нужна.
Пушечки — пару мелких корабельных фальконетов — Сукин забрал себе без разговоров и уволок, как кот сало: у него на такие давние виды, канонерок в заливе станет больше.
Работа шла весело, с руганью и спорами. К ночи на складе лежал уже не хлам, а арсенал: партии под цветными бирками, при каждой — её боеприпас. И добро это, если прикинуть, закрывало всё разом: атапаскам Акаитчо хватит, тлинкитским союзникам найдётся — хотя бы на время войны, наши промышленные сменят худшее, да ещё и небольшой резерв в кладовую остался. Итого: двести двадцать шесть штук годных ружей.
А главное — британские ружья, вся моя витрина с крашеными трубками, стояли нетронутыми. Хрен я теперь эту гвардию разбазарю: понты — капитал не хуже меди!
Я стоял над бирками и чувствовал себя богачом второй раз за день, теперь — по военной части. Война с Котлеаном ещё не началась, а кантонский рейс нам её уже наполовину выиграл.
С Лисянским я рассчитался честно, при свидетелях и без канители: отсчитал обещанную долю с прибыли. Выручка рейса составила сто семьдесят восемь тысяч пиастров — в рублях выходит почти двести тридцать две. Цифра красивая, но лукавая. Прибыли Компании за вычетом всех расходов осталось шестьдесят семь тысяч пиастров. С них я и выплатил капитану один процент — восемьсот семьдесят рублей серебром. Серьёзные деньги, раза в два больше его годового жалования! Такую же сумму я разделил между членами команды.
Ну а что делать? За результат надо платить щедро — тогда его тебе и дадут!
Лисянский пересчитал, расписался и принял всё это со странным лицом — так встают из-за карточного стола, оставшись с небольшим прибытком: и приятно, и жаль, что игра кончилась.
— Ну что, Юрий Фёдорович? Снова грузитесь и идёте в Китай?
К моему несказанному изумлению, капитан отрицательно покачал головой.
— Никак не могу, граф Резанов с «Юноной» сейчас на Камчатке, потом пойдёт на Уналашку, мне приказано отправиться туда на встречу с ним!
Заявил он это мне, а в глазах — злорадство пополам с сожалением. Второе я понимал: доля ему понравилась. А первое — тем более: наконец нашлась управа на наглого графа — не человеческая, а бумажная, с печатью головного офиса.
Я, понятно, попробовал дожать. И долю сулил вдвое, и рейс короткий, и груз лёгкий. Лисянский только каменел лицом: у него прямое указание — инструкция, приказ. А он человек военный, и «Нева» — судно казённое: ходит, куда велит долг, а не барыш.
Зато Уоткинс рвался в море, как пёс с поводка. Джерри мыслил, как правильный менеджер, и стоянка для него была чистым убытком: шхуна должна бегать, капитал — крутиться, а простой не прощается. Вопрос был один: чем грузить? Льдом — глупо, и я первый это сказал, хоть лёд когда-то и был моей коронкой. Места он жрёт много и тает по дороге, гавайское чудо никто не обещал повторить — а главное, дешёвым грузом дальний рейс не окупишь. Мы с Джерри перебрали всё, что лежало на складах, и всё забраковали. Рыба? Возить селёдку в Кантон — как дрова в лес. Медь и самим нужна, ею я войну оплачиваю. Мехов на Ситке — с гулькин хрен: что было, ушло прошлым рейсом, серьёзного запаса сделать не успели. Нет, ну надо же, схема, только что показавшая себя золотой, глохла, как новый мотор без топлива.