И тут всплыла Уналашка. Баранов сам и проговорился — вздохнул, что вот, дескать, где добро гниёт без пользы.
— Много там шкур, Александр Андреевич?
— Очень много, Фёдор Иванович. Годами копили! Лисянский в прошлом годе полтораста тысяч забрал, да кое-что в Охотск компанейскими судами ушло. Только запаса это, почитай, и не убавило. Тысяч восемьсот котиковых шкур ещё лежит — и часть так давно, что качество теряетс: мех — товар живой, ему движение нужно! А отправка одна — через Сибирь, обозами, там год пути и половина цены на расходы.
— Так грузим на «Эбигейл» — и в Кантон! Вот же он, оборот, сам в руки просится!
Баранов даже руками замахал:
— Везти его в Кантон не велено! Порядок компанейский: весь уналашкинский запас идёт своими судами через Охотск. Я тебе медь с оловом по чрезвычайной надобности разрешил — и то до сих пор перед конторой не отчитался. А тут — главный товар Компании, самовольно, да на американском судне, да за границу… Это, батюшка мой, уже не хозяйственная надобность — это голова с плеч!
Он не дурил и не жадничал — просто не имел права, и мы оба это знали. Ругаться с Барановым было всё равно, что пинать запертую дверь на чужом складе. Следовало поискать ключ «выше».
— А граф Резанов мог бы такое решить?
— Граф — может, он к Государю Императору близок, да и в головной конторе его слово высоко ценится!
Оп-па! Вот и ключ, чёрт побери! А Резанов, если верить Лисянскому, аккурат идёт на Уналашку — прямиком к гниющему меху. Судьба буквально тыкала меня носом в маршрут. Уоткинс сообразил быстрее всех:
— Так что мы стоим, граф? Идём на Уналашку — шхуна быстро добежит, вы даже не заметите.
Я прикинул. Письмом Резанова не пронять: бумагу откладывают в долгий ящик, а вот живого меня отложить не выйдет. Такому человеку нужны выкладки на столе, гарантии под ними и моё личное давление— весь торговый бизнес, разложенный, как колода перед сдачей. Значит, плыву сам. «Не велено» на деле означает одно: разговаривали не с тем человеком.
К Резанову я собирался не с челобитной, а с бизнес-планом. Два вечера мы с Фролом раскладывали его по полочкам, и вышло красиво. Просим не весь уналашкинский запас, а половину — вторая пусть идёт себе через Охотск, как деды завещали. Риск страхую лично: в закладе мои компанейские расписки, груз выпивки по оптовой цене и британские векселя — добра этого у меня накопилось на такую сумму, что самому страшно! Оборот быстрый: Кантон рядом, не Петербург, чай! А прибыль пустим на хлеб, порох и развитие колоний, всё по-честному, всё в дом. Против таких выкладок устоит либо святой, либо дурак — а Резанов, если верить слухам и личному впечатлению, ни тем, ни другим не был!
Баранов мой план одобрил, но зачитал напутствие строгим голосом:
— Ты только, Фёдор Иванович, за Компанию лишнего не сули! Обещай своё — своим и отвечай! А то знаю я тебя: наобещаешь с три короба, а краснеть перед конторой мне.
Суда тем временем снаряжались. Уоткинс гонял команду в хвост и в гриву: налить воды, принять свежей еды, подлатать мелочи, переложить груз и дать людям отоспаться до выхода. Сборы напоминали пожар в борделе — быстро, шумно и с руганью на трёх языках. «Нева» готовилась туда же, к Уналашке, и Лисянский, узнав о попутчиках, скис окончательно: запретить он нам не мог — терпел, стало быть. Идти одним курсом с наглым графом и его летучим американцем — удовольствие, прямо скажем, невеликое!
А дома меня ждал допрос почище любого РУБОПа. Шёлк на сарафаны — целый салон на дому — жёны приняли благосклонно, но военную хитрость раскусили мгновенно: чёрта с два таких проведёшь подарками.
— Ты — море? Опять⁈ — Тея упёрла кулачки в бока, и глаза у неё сузились до бойниц. — Рыба — фу! Море — фу! Ты — дом сидеть!
— Дети скоро, Феодор, — негромко добавила Моана, а от её тихого голоса делалось страшнее, чем от крика. — Два ребёнка. Ты помнить? Ты стрелял, тебя чуть-чуть убивали. Котлеан живой. А ты опять уплывать?